В тот день приезжаю домой ранее обыкновенного. Хозяин не страшен. Что он теперь?
Должно быть, вид мой необычен. Агафон щурится.
— Что-то козырем ходить стал? Деньги нашел или что?
— Нашел.
— Много?
— Хватит, Агафон Петрович.
— Сурьезно разговариваю. Может, в санках кто бумажник оставил? Это бывает. Давай мне.
— Ничего не нашел, а скоро уйду. Ищи работника.
— Понимаю. Теплое местечко приглядел.
— Да уж, видно, так.
— Учишь вас, чертей деревенских, обтесываешь мозги, из сил выбиваешься, а вы чуть только оперились в городе — хвост дудкой: ищи другого.
…Невысокий худощавый человек в потертом пальтишке сам откидывает полость.
— В Горькую слободу, полтинник.
Цена подходящая, человек трезв, но я помню хозяйский наказ. Горькая слобода — опасно.
— Не поеду.
Седок уже не молод, черные волосы вылезают из-под каракулевой шапки.
— Та есть как не поедешь? Занят, что ли?
— Не велено ездить в Горькую слободу.
И я выкладываю все, что слышал от хозяина. Человек улыбается.
— Потешный, должно быть, хозяин, да и ты хорош: сказкам веришь. Ну-ка, давай поехали.
Я трогаю Бардадыма. Будь что будет!
— Хочешь знать — лишь в Горькой слободе и живут настоящие люди, — говорит седок. — Запомни: рабочий человек не обидит. Бывают драки, поножовщина. Извозчиков, случается, бьют. Но это ведь огарки, не мастеровые. В семье не без урода. Вы уж с хозяином решили: вся Горькая слобода — жулье да разбойники. Нехорошо, брат.
Мне даже неловко за свой страх.
Всю дорогу разговариваем. Седок спрашивает обо всем: кто я, откуда родом, сколько зарабатываю, есть ли товарищи. Всегда было почему-то неприятно, если седоки, особенно подвыпившие, приставали с разговорами. В их словах я улавливал любопытство бездельников. На этот раз хочется выложить все.
— Зря, друг мой, нанялся в извозчики, — говорит седок. — Хозяин из тебя прохвоста или стяжателя сделает. Шел бы на завод, на фабрику.
— Ходил… Не берут.
Подъезжаем к деревянному домику. Седок слезает, дает деньги.
— Заходи, побеседуем. Конь передохнет малость.
Хочется зайти к нему и боязно.
А вдруг весь разговор направлен к тому, чтобы опутать, заманить и ограбить? Разденут самого, угонят лошадь.
Смотрю в лицо седока, и сомнения отпадают. Нет, с таким хорошим лицом нельзя быть грабителем.
Привязываю лошадь к тумбе. Переходим дворик. Седок протягивает руку.
— Давай познакомимся: Николай Павлович Яхонтов.
Я называю себя. И вот мы в комнате. В углу этажерка с книгами и журналами. Вдоль стен полки, тоже заставленные книгами. Какое богатство! Я никогда не видал столько книг.
— Неужто все прочитано?
Яхонтов кивает.
— Прочел, мой друг, прочел. И, кроме этих, еще кое-что читал, изучал. А что ты читал?
Вспоминаю кочетовскую библиотеку Всеволода Евгеньевича, купленные мною книжонки о сыщиках… Куда уж мне!
— Скоро сам буду сочинять книги, — важно говорю я, вспомнив о квитанции на заказанное «руководство» к достижению счастья.
— Да ну? — усмехается Николай Павлович. — Ты, брат, порядочный комик. Написать хорошую книгу — это значит потратить десяток лет упорного труда. Откуда пришла такая мысль?
Достаю из кармана прейскуранты, развертываю перед Яхонтовым.
— Вот, все это скоро получу. Можно и вам тоже выписать. На почте, наверно, еще берут заказы.
Николай Павлович смотрит на бумажки, как-то странно скосив глаза, и смеется. Потом лицо его темнеет, губы вздрагивают. Разорвав прейскуранты, он брезгливо швыряет их в угол.
— Негодяи, подлые души, — говорит он сдавленным голосом. — Что делают!
Я, оробев, опускаю голову.
— Садись, поговорим, — приглашает Яхонтов. — Тебе нужно понять многое. Не всякому слову можно верить, хотя оно и отпечатано в типографии на хорошей бумаге. Поглощать глупую болтовню продажных писак хуже и вреднее, чем не читать вовсе.
Он подает толстую книгу.
— На, читай, прочтешь — приходи за другой. Страницы не загибай, не пачкай, книгу любить надо. Чего не поймешь, объясню. Вообще, не стесняйся, заходи почаще, дружить будем.
Я озадачен: вчера город казался грязным пустырем, где одиноко бродят озлобленные, недовольные люди и, как могут, пакостят друг другу.
И теперь, без малейшего усилия с моей стороны, паутина разорвана. Незнакомый человек протянул руку. Значит, везде есть стоящие люди, только надо столкнуться с ними.