7
Награды вручили через пять дней. Овсяник поздравил ребят:
— До вечера свободны!
Петька скосил глаз на медаль. Сказал Семину:
— Обмыть бы надо.
— Чем?
— Было бы желание, а это дело найдется.
И он исчез. Пропадал часа два. Вернулся сияющий.
— Порядок!
— Достал?
— Порядок! — повторил Петька и провел рукой по фляжке, оттягивавшей ремень.
— Водка?
— Самогон? Его тут море. Я трофейные часики обменял. — Петька подумал. — Дядю Игната позвать надо, он это угощение уважает.
— Обязательно!
Сарыкин был легок на помине. Подошел, церемонно пожал ребятам руки:
— Причитается с вас, мальцы!
— Само собой, дядя Игнат, — степенно произнес Петька и с важным видом похлопал по фляжке. — Первачок! Когда наливали, теплым был.
— В хутор бегал?
— Ну.
— Далеко. — Сарыкин зацепил пальцами ноздрю, вздохнул.
— Попразднуйте с нами, дядя Игнат! — сказал Петька.
Сарыкин снова вздохнул.
— Не могу.
— Почему?
— В штаб полка сходить надо, узнать насчет демобилизации.
— Уже? — воскликнул Семин.
— Слух идет. — Сарыкин снял пилотку, пригладил реденькие волосы. — Поначалу баб и нас, старослужащих, по домам распустят, а там, глядишь, и другим черед подоспеет.
— Другим — да, — уныло согласился Петька. — А мне и ему, — он кивнул на Семина, — еще трубить и трубить.
— Ты тоже с двадцать шестого? — обратился к нему Сарыкин.
— Ну.
— Выходит, зеленые вы оба.
Андрей и Петька переглянулись. Они считали себя умудренными жизнью, все повидавшими и все познавшими, с пренебрежением говорили о своих сверстниках, не нюхавших пороха, и даже на взрослых мужчин в гражданской одежде посматривали свысока.
— Зеленые, — повторил Сарыкин, — хотя и пришлось вам хлебнуть. Небось, мерекаете сейчас, — городит дядя Игнат, хрен старый.
— Ничего подобного, — пробормотал Семин и покраснел, потому что ефрейтор сказал правду.
— Мерекаете! — Сарыкин усмехнулся. — Вот когда воротитесь домой, поженитесь, обзаведетесь детишками, тогда, глядишь, поймете, что такое настоящая жисть.
— Уже поняли, — сказал Семин.
Сарыкин помотал головой.
— Война — не жисть. Жисть — это когда пашут, камни кладут, за скотиной смотрят, ситец выделывают. А война — это... — Не найдя подходящего слова, он пошевелил пальцами. — Будь моя воля, я бы всех, кто войну зачинает, кверху ногами вешал.
— Как Муссолини? — Семин хотел показать свою осведомленность.
— Вот-вот, — Сарыкин кивнул. Помолчав, добавил: — Я, мальцы, уже душой дома, в деревне. Прикрою глаза — детишков вижу. Четверо их у меня — парень и три девки. Самой старшей восемнадцать исполнилось, а парню аккурат через месяц четырнадцать будет. Если с демобилизацией задержки не произойдет, как раз подоспею. Вот я и решил к знакомому писарю сходить вроде бы как на разведку. Они, писаря, все знают, потому что около начальства.
— Завтра можно сходить, — сказал Андрей.
— Уговор на сегодня был, — возразил Сарыкин.
— Жаль.
Ефрейтор посмотрел на фляжку.
— Не горюйте, мальцы? Вам же больше достанется.
Петька отстегнул фляжку, протянул ее Сарыкину:
— Отведайте, дядя Игнат?
Тот бережно принял фляжку, отвинтил крышку, понюхал:
— Хлебный?
— А еще какой бывает? — полюбопытствовал Семин.
— Темнота? — опередил Сарыкина Петька. — Самогон из всего гонят.
— Самый лучший — хлебный! — сказал ефрейтор.
Он обтер горлышко рукавом, запрокинул фляжку над головой и долго не отрывался от нее.
— Хорош! — объявил он, возвращая фляжку Петьке. Заметив в глазах Андрея беспокойство, добавил: — Не тревожься, малец. Мне этого добра много требуется, чтоб опьянеть. А вы поаккуратней будьте. Самогон крепкий — градусов шестьдесят. Овсянин насчет этого дела строгим. Заметит, что в хмелю, взыскание наложит. Один раз он даже меня не помиловал.
Петька встряхнул фляжку.
— Немного тут осталось.
Сарыкин усмехнулся:
— Жалеешь, что угостил?
— Это я так, к слову, — поспешно сказал Петька.
Сарыкин погрозил ему пальцем. Его нос приобрел лиловатый оттенок, глаза влажно заблестели.
— Веселого вам гулянья, мальцы? — сказал ефрейтор и зашагал прочь.
Петька откупорил фляжку заглянул внутрь.
— Здоров пить дядя Игнат — меньше половины осталось.
— Достаточно с нас.
— Охота как следует обмыть.
— Учти, — предупредил Семин, — без закуски я пить не стану. Надо хоть кусок сала раздобыть.
— На кой оно нам? — Петька ухмыльнулся. — Рыбы наловим.
— Как?
Петька извлек из кармана четыре «лимонки».
— Шарахнем в реку — вот тебе и уха!