Семин вспомнил, как две недели назад во время последнего артналета три снаряда угодили в реку, замутив воду. На поверхность тотчас всплыли брюхом вверх рыбешки. Петька сказал тогда, лизнув языком пересохшие губы: «Голыми руками бери. Кабы не обстрел, сиганул бы за ними».
...Река петляла по лесу, уходила то вправо, то влево, иногда становилась очень узкой. В этих местах вода вспенивалась, переливалась с журчанием через позеленевшие камни и покрытые слизью коряги. Берега были обрывистыми, деревья подступали к самой воде. Виднелись корни, судорожно вцепившиеся в землю. Изредка попадались самодельные мосточки — перекинутые с берега на берег бревна.
День был ветреный, прохладный, совсем не такой, каким он был пять дней назад — девятого мая. За эти пять дней погода менялась несколько раз. Иногда сияло солнце, но чаще небо заволакивали тучи и начинался дождь — мелкий, по-осеннему холодный. И тогда смолкали птицы, деревья стояли понуро, с влажных листьев стекали капли, в полураспустившихся одуванчиках застывала, будто ртуть, вода. Когда же с утра было солнце, все — деревья, трава, птицы — оживало. От прогревшейся земли поднимался пар, листья и трава быстро подсыхали, птицы не смолкали ни на минуту.
Каждый день бойцы прочесывали лес — то один квадрат, то другой, то третий. Немцев больше не встречали.
— Все, — утверждал Петька. — Видать, пять дней назад мы последних поймали.
— Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, — возражал Сарыкин.
Овсянин был озабочен, часто хмурился, не останавливался, как прежде, послушать, когда кто-нибудь из бойцов начинал травить, и сам не рассказывал смешные истории. Сарыкин сказал Андрею и Петьке, что у командира неприятности, что в окрестных лесах до сих пор скрываются банды, а выловить их не удается, поэтому-де Овсянину и другим командирам достается от начальства. Петька недоверчиво хмыкал, говорил, что, если бы были немцы, то в лесу наверняка обнаружился хоть какой-нибудь знак, а то ничего — даже окурков нет.
— Полагаешь, они дурнее нас? — спрашивал Сарыкин. — Знают, что ищут их, потому и попрятались. Может, мы мимо них каждый день проходим.
— Ну-у... — не верил Петька.
По небу стремительно проносились облака, похожие на истерзанную вату. Солнце то скрывалось, то появлялось снова. Ветер пригибал деревья, по реке ходила рябь, маленькие волны бились с берег.
Петька перебрался на другую сторону реки, позвал Семина. Они прошли еще метров триста и остановились на берегу тихой заводи.
— Сейчас костер разведем, — сказал Петька и стал собирать хворост.
— Помочь? — спросил Андрей.
— Сам, — проворчал Петька. — Ты лучше припасы покуда из «сидора» вынь.
— Какие припасы?
— Соль, перец, лавровый лист.
— Даже пряности раздобыл?
— Чего?
— Даже пряности, говорю, раздобыл?
— Это, что ль? — Петька кивнул на перец и лавровый лист.
— Да.
— Этого добра на кухне навалом!
Петька разжег костер. Сухие ветки занялись дружно, почти не дымили. Поверх них он положил ветки покрупнее — сразу повалил дым, густой, выбивавший слезы. Семин отошел от костра, попросил у Петьки махорки, взяв тлеющую ветку, прикурил. Солнце выпуталось из облаков, светило вовсю. Андрей чувствовал кожей его ласковое тепло.
— Хо-ро-шо!
— Выпьем — еще лучше будет, — обнадежил Петька.
Фляжка охлаждалась в реке. Семин лег на спину, стал глядеть в небо. Позвякивал котелок. «Как хорошо, — подумал Андрей, — что война кончилась и мы — живые».
— Вставай, — проворчал Петька. — Рыбу глушить надо.
Семин встал. Петька разделся догола. Обхватив руками покрытые веснушками плечи, потрогал ногой воду.
— Холодная!
Андрей поболтал в воде рукой.
— Терпимо.
— Тогда валяй ты! — сказал Петька и быстро натянул на себя нательную рубаху.
Семин разделся, похлопал себя по груди. Петька принес гранаты.
— Ты в тот край бросай, а я в этот!
Над рекой поднялись фонтаны, волны с шумом ударили в противоположный склон, с вкрадчивым шелестом набежали на пологий берег, оставив на траве грязновато-серую лену. Брюхом вверх всплыли щурята, красноперки, плотва.
— Сигай! — заорал Петька.
Семин влетел в реку и остановился, обожженный холодом. Тело сразу посинело.
— Давай, давай! — подгонял Петька. — Очухается рыба, без ухи останемся.
Андрей плеснул на грудь, присел, окунулся, зажав нос и глаза, и, преодолевая сопротивление воды, помчался к рыбе — она плыла брюхом вверх по течению, лениво шевелила плавниками. Раненую ногу сводила судорога, но он не обращал на это внимания, хватал рыбешек и выбрасывал их на берег. Петька бегал по берегу в одной нательной рубахе, без кальсон, возбужденно вопил: