Ах, простодушный, доверчивый Абу Али! Он ведь дал согласие стать визирем Шамс-уд-Давли. А став визирем, начал по-своему расходовать казну: деньги, предназначенные для войска, направил на иные дела, войско сократил, наказал выстроить медресе и караван-сараи, прорыть арыки, чтоб привести воду в пустынные степи. Увы! «Справедливый государь», увидев однажды своих эмиров, в ярости выхватывающих сабли из ножен, перепугался чуть ли не до смерти. А когда унимались боли в животе, то и совсем забывал о своих обещаниях, данных визирю Ибн Сине и лекарю Ибн Сине.
И опять у мраморного — такого же, как этот, исфаханский, — водоема, точно под таким же, как здесь, навесом, собирались знать, военачальники, чиновники, отстраненные Ибн Синой от должностей и восстановленные Шамс-уд-Давлей в тех же должностях, снова рекой текло вино, слышались песни, изгибались в сладострастных танцах молодые танцовщицы. Снова лились восхваления Шамс-уд-Давле, только вчера еще стонавшему, как собака, которая проглотила острую кость, а сегодня опять кричавшему, что покорит весь мир от востока до запада…
Да, все пошло прахом и в Хамадане, и там оказалось, что, как говорится, не в коня пошел корм…
— Господин мой!
Ибн Сина будто вынырнул из воспоминаний. Кто это его зовет? А, сам Абу Тахир, могущественный начальник начальников, правая рука эмира.
— Господин! Великий эмир ждет вас.
Абу Тахир поклонился, но и в поклоне его было нечто надменное, а во взгляде, который он кинул на сшитое из лоскутков рубище Абу Убайда, читалось неприкрытое презрение заодно с подозрительностью.
— Этот юноша — мой ученик, — сказал Ибн Сина. — Он помогает вашему покорному слуге в делах лечебных. Ведите нас!
Многочисленные свечи в нишах и люстрах, слабо освещавшие длинные коридоры и переходы мрачного дворца, постепенно набирали силу, а в приемной, куда они вошли все трое, сияли вовсю.
Когда Абу Тахир вошел сюда вместе с двумя дервишами, группка разом пришла в движение. Послышался шепот: «Ибн Сина в облике дервиша? О создатель… А который из них Ибн Сина?»
Абу Тахир осторожно открыл двустворчатую резную дверь, пропустил вперед себя Ибн Сину и Абу Убайда.
После яркого света в приемной здесь в глаза ударила какая-то серая темнота.
Эмир Масуд уже не корчился на полу, сидел в слабо поблескивающем кресле, одна рука — на подлокотнике, другая вцепилась в правое ухо. Глаза прикрыты. На широком скуластом лице — гримаса страдания.
— Великий эмир, — шепотом обратился к нему Абу Тахир.
Масуд открыл глаза. Посмотрел на своего любимца, потом — с подозрением — на двух дервишей, что остановились у двери. Страдальческое выражение на лице исчезло. Видно, догадался, кто пришел.
— Досточтимый Ибн Сина?.. Кого из вас величать Ибн Синой?
— Это я, повелитель.
— Ты… Пусть ты… — Опять на лице эмира возникло недоверие. — Если ты великий врачеватель Ибн Сина, то почему же… повелитель правоверных послал за тобой своих гонцов, а ты спрятался от них?.. Почему сбежал из Хамадана, когда я прислал к тебе своих гонцов? Тогда вот сбежал, а теперь пришел… своими ногами?..
Ибн Сина улыбнулся:
— Если великий эмир недоволен прибытием своего покорного слуги в Исфахан, то я готов…
— Нет-нет! Я всего лишь спросил о причине… вашего прихода, мавляна.
Ибн Сина горько улыбнулся:
— Великий эмир! Причина, что привела покорного вашего слугу в Исфахан, — это черный мор.
— Черный мор?
— Простите, эмир, я еще не могу сказать определенно, чума ли это… До меня дошли слухи, что в городе свирепствует черный мор. Я должен проверить их.
— Если в городе свирепствует черный мор, значит… такова воля аллаха, — лицо эмира неожиданно резко дернулось. — Ртуть! Развратница, колдунья, подосланная хитрым Алитегином… она влила в мое ухо ртуть!
«Подосланная Алитегином?» — повторил про себя Ибн Сина и едва справился с волнением, вдруг охватившим его. Приблизился к тронному креслу:
— Ртуть? Какая ртуть?
— Этот хитрец Алитегин…
— Расскажите мне сначала о болезни, повелитель. Как у вас болит в ухе, непрестанно или временами?