— Это вино, друг мой, сорок лет спало в погребах. Сегодня, в честь вашего прихода, я велел открыть кувшин, разбудить напиток.
— Благодарю вас, почтеннейший. Это честь для меня, хотя… хотя… если не ошибаюсь… пить вино грех, так вы сами говорили не раз при повелителе нашем…
— Да простит нас, грешных, аллах… К тому же сегодня я так удручен, друг мой, узрев, как недуг мучает покровителя правоверных. Думаю, мы вправе хоть немного развеять свою печаль. Ну, выпьем за выздоровление нашего правителя. Пусть аллах вернет султану здоровье!
«Куда клонит сладкоречивый лис? Видно, есть у него некий коварный замысел!.. Будь осторожней, Абул Хасанак!» — сказал Хасанак сам себе.
Хотел отпить глоток вина, однако столь тонок и ароматен был напиток, что незаметно осушил всю чашу.
— Прекрасное вино, прекрасное, о достопочтенный… Поистине сорок лет не прошли для него даром: дьявол, толкающий нас ко греху, знает, чем можно столкнуть человека с пути…
Ах, Али Гариб, дьявол в образе пузана… Хитер ты, ох как хитер!.. Когда мы вместе с тобой, сладкоречивый лис, пихали в бездну Ходжу Ахмада Майманди, думал ли я тогда, что именно ты, Али Гариб, станешь главным визирем султана? Нет. Иначе стал бы я вступать с тобой в сговор?.. Знал ли и ты, лис, что меч аллаха, покровитель правоверных полюбит меня, Абул Хасанака, больше, чем родного сына, приблизит меня так, как случилось?.. Ну да… случилось… Было так… пока Махмуд не впал в свой недуг. Султан ни одной вечеринки не проводил без Абул Хасанака, на всех пирах Абул Хасанак становился главным виночерпием. Своим красноречием, хвалебными словами, любезностями и скабрезными мужскими шутками он веселил и повелителя, и столпов государства. Доверенный, приближенный к особе государя — таким его считали все. А теперь?
Абул Хасанак захмелел, но не настолько, чтоб утерять способность мыслить ясно и здраво… Да, он слишком понадеялся на благосклонность султана, уверовал в нее, тем самым слишком много врагов себе нажил. Как нерасчетливо вел он себя, будто не зная, что и султаны, самые могущественные, — смертны. И султан Махмуд не будет занимать престол вечно! Ничто, увы, ничто не вечно в этом бренном мире! Все проходит, и все пройдет — бедные и нищие, султаны и шахи, и даже горы проходят.
Дьявол, замурованный в кувшине в течение сорока лет, выйдя на свободу, начал умело делать свое дело: сердце у Абул Хасанака запылало, кровь весело и отчаянно помчалась по жилам. Да и у главного визиря глаза заблестели, стали похожими на начищенные динары, а круглое лицо уподобилось налитому яблоку с красными прожилками.
И все же оба визиря никак не решались начать разговор всерьез.
Угощались. Услаждали себя янтарным вином и красноречивыми заверениями во взаимном уважении и даже в любви друг к другу.
Наконец Али Гариб, погладив яблочно-красные свои щеки, отважился подойти к главному, во имя чего он позвал к себе гостя:
— Нет сомнения, друг мой, никто в государстве нашем не дерзнет отказаться выполнить волю повелителя. Воля сия священна для нас, не так ли? Вы знаете, брат мой, что держатель трона заявил, что наследником престола должен быть не старший его сын, эмир Масуд, а младший… — Али Гариб чуть было и не сказал того, что, как говорится, поместилось у него на самом кончике языка — удержался, краешком глаза взглянул на возлежащего напротив Абул Хасанака да тут же и оторвал от лица гостя свой взгляд. Приумолк.
— Так, так, и дальше… что дальше, господин мой?
— Я почти все уже сказал, — состорожничал Али Гариб. — Мирза Мухаммад благочестивый юноша. Но я, грешный, опасаюсь эмира Масуда. Когда держатель трона объявил своим престолонаследником мирзу Мухаммада, мы с вами, взяв в руки Коран, поклялись в верности этому волеизъявлению государя, повелителя нашего, не так ли? Нет сомнения, что до эмира Масуда дошли сведения о нашей клятве!
Абул Хасанак широко раскрыл хмельные глаза, резко выпрямился над столом.
— Ваша цель? — спросил он вдруг прямо. — В чем смысл ваших слов? Скажите, не таясь, господин мой главный визирь!
— Смысл? Он, по-моему, ясен. Как ясно, надеюсь, что у меня нет никаких плохих намерений! — Али Гариб торопливо разлил вино в пиалушки (бокалы в доме давно забыты), и, когда наполнял пиалушки, короткие руки его подрагивали-, несколько капель золотистого вина упало на белоснежную скатерть, оставив розовые пятна на ней.
— Вы молоды, дорогой мой, это счастливая пора… я же на своем веку стольких бед навидался, да и борода вот посеребрилась, брат мой…