Да, да, и эта легенда, услышанная им в Индии от старцев-предсказателей, тоже послужила созданию его труда о радиусе Земли. Так вот и сегодняшний камешек из отверстия в потолке!.. Он, Бируни, создаст прибор… хотя, конечно, найденное им сегодня пока что лишь зреет в голове, нужно еще ухаживать за этим ростком мысли, взлелеять этот росток, чтобы получить настоящие всходы.
О горькая его судьба! Неужели труды, начатые им, написанные и еще лишь задуманные, останутся незавершенными? А он так и помрет здесь, в этом холодном узком склепе?
Стой! Что это? Отпирают дверь, или это ему показалось?
Вот загремели запоры, и одна половина тяжелой, обитой железом двери медленно отворилась. На пороге — два воина с пиками в руках, а за ними… какой-то беленький, маленький старец в золототканом халате и в серебристой чалме.
То был достопочтенный Абу Наср Мишкан — глава дивана. Держа в руках грамоту, скрученную до того сильно, что она стала похожей на флейту-най, глава государственной канцелярии двинулся к Бируни, который без сил откинулся к стене.
— Высокочтимый мавляна Абу Райхан! — не без торжественности заговорил Абу Наср Мишкан и, неожиданно прослезившись, развернул грамоту-най. — Великодушие покровителя правоверных поистине безгранично.
И вот я… по высочайшему велению предстал перед вами, чтобы… вот, видите вы не что иное, как грамоту об освобождении… — И глава дивана поднес грамоту к глазам Бируни.
Но раньше, чем арабскую вязь указа, глаза Бируни узрели в раскрытую дверь горы: у их подножий на яркозеленых холмах пышно цвели заросли миндаля — нежные бледно-розовые облака, и плыли они, казалось, по самой синеве неба, поднимаясь вверх от земли. Неужели это правда? Неужели он сможет бродить по зеленым холмам, вдоволь дышать нежным запахом миндаля, любоваться высотою неба, безоглядностью горизонтов?
Господин Абу Наср Мишкан догадался, какие чувства овладели Бируни: просветлев лицом, радостно воскликнул:
— Дай аллах здоровья почтенной Хатли-бегим! Пока она, великодушная и милосердная, жива и здорова, все встанет на свое место, мавляна, все будет хорошо.
Бируни оторвал взор от далей:
— Хатли-бегим, говорите?
— Она, она, мавляна! Именно она посоветовала нашему повелителю направить вас к великому целителю. Ее добрый совет пришелся по душе.
— Меня хотят послать к Ибн Сине?
— Отгадали, мавляна… Вы же друг почтенного Ибн Сины! На вашу просьбу он не сможет ответить отказом… Поэтому покровитель правоверных одобрил совет Хатли-бегим!
Бируни молчал. Глава дивана, не дожидаясь ответа, крикнул воинам, оцепенело стоявшим у дверей:
— Вы что — вкопанные столбы? Ну-ка, подойдите поближе, поддержите под руки мавляну!
Глава четырнадцатая
Эмир Масуд проснулся к концу ночи — во рту совсем пересохло. В комнате — он огляделся — большинство свечей сгорело, несколько — чадило, едва освещая следы вечернего пира. Почти на ощупь отыскал эмир на низком столике у изголовья пиалу: пальцы, брезгливо отстраняясь от остатков кушаний, нашли кувшин с шербетом. Выпил. Почувствовал облегчение. Косо взглянул на постель, на разбросанные шелковые одеяла: аккуратно застеленная на ночь хозяйкой гарема, эта пустая постель напоминала собой поле битвы. «Проигранной», — подумал эмир. Жалобно причитая, будто ягненок, которого волокут на смерть, красотка, однако, боролась с ним чуть ли не до рассвета. Так он и остался, можно сказать, без победы…
Эту пугливую молоденькую красавицу со сверкающими черными глазами (недаром имя ей было Карагез — Черноокая) прислал эмиру в подарок правитель Бухары Алитегин. Цель у бухарца была ясная: этим подарком он хотел спасти любимую младшую свою жену и дочь, которых султан Махмуд взял в плен во время похода на Бухару. Задобрить хотел бухарец Махмудова сына — вот, мол, какие есть в Бухаре красотки, зачем отцу обижать Алитегина? Масуд это понял… Но хитрая Карагез, ее слезы и стенания!.. Жеребенок необъезженный!.. Масуд почувствовал и досаду, и приступ накатившего желания — битва должна быть продолжена! И он сунул руку под подушку: где там трещотка, где хозяйка гарема? Но тут за дверью послышался невнятный шум, а потом кто-то довольно нетерпеливо постучал в дверь.
— Кто это смеет?!
— Простите, мой эмир! Это я, Абу Тахир!.. Гонец из благословенной Газны прибыл!
— Абу Тахир? — Эмир Масуд сбросил ноги с постели. Абу Тахир, его близкий человек, военачальник доверенный… «Неужели… неужели свершилось?»
Вот уже больше месяца прошло, как из Газны тайно прибыл сюда Абул Вафо, Рыжий, и уехал обратно, тоже тайно, в тревоге и отчаянии — без Ибн Сины. С тех пор эмир все ждет, ждет, ждет из Газны печальную весть. («О аллах великодушный! Прости грешного раба своего!») Ждет, ночами не спит, не может всецело отдаться утехам гаремным.