— Эх, теперь бы пиалу твоего вина, Маликул шараб! Хотя бы одну пиалу! Горю, дорогой, весь в огне!
Теперь Маликул шараб увидел, что на теле узника не осталось живого места: грудь, шея, живот да и лицо — все было исполосовано красно-синими следами кнута.
Сняв с себя чекмень, Маликул шараб подложил его старику под голову. Снял и развернул белый полотняный свой кушак — накрыл Бобо Хурмо:
— Бедный! За какие грехи тебя истязают эти изверги?
— Мои грехи? Единственный мой грех, дорогой, — это сказка, которую я рассказал в твоем почтенном заведении…
— Сказка?
— Ну да! Помнишь, пожаловали к нам два путешественника из благословенного Туса? Я рассказал тогда про глупых людей, что посадили жестокого человека на трон… Ну, вот за ту сказку меня — сюда… Будто унизил я честь султана, обвинил тем самым покровителя правоверных в невежестве и жестокости, а народ Газны — в глупости!..
Маликул шараб, задыхаясь, рванул ворот рубахи, обессиленный, прислонился к стене.
Поистине нет предела гнусностям в этом султанате! Сколько раз и ему самому приписывали нелепицы какие-то, то в неверии, то в злоязычии укоряли, а один раз обвинили, что своими рассказами нанес он-де ущерб могуществу государства и чести повелителя. Нелепо, а бросили в зиндан! Истязали, заставляя признать клевету, самими же сочиненную! Хорошо, что султан Махмуд успел в молодые свои годы, когда в душе его справедливость и совесть не совсем еще угасли… приказал — единственный в жизни раз — после драки из-за Наргиз-бану… не трогать бывшего верного слугу. Маликул шараб потом неоднократно, когда приходилось трудно, когда поднимался над головой меч карающий, прибегал к тому приказу и тем спасал свою жизнь.
Ныне — не помогло. С султаном и впрямь что-то стряслось. Совсем озверел… Сначала схватили Бируни, потом этого горе-лекаря, пьяницу и, видно, жулика, назвавшегося Ибн Синой! После лже-Ибн Сины — его «ученика»: после «ученика» — вот его, бедного Бобо Хурмо, а там уж и «повелителя вина».
И Садаф-биби куда-то исчезла. Похитили сарбазы-разбойники, а кто приказал?
Чуть ли не все, кто был близок Маликулу шарабу, — в темницах! Выйдет ли кто-нибудь отсюда — из подвала, где дышать приходится зловонием, дохлятиной какой-то, — сие известно только аллаху!
Ладно! Ему все равно. Не осталось у него, у Маликула шараба несчастного, ни одного желания, которое связывало бы его с этим бренным подлунным миром. И надежды на лучшее — не осталось.
Наргиз-бану — вот что еще осталось, вот что мучает душу.
Седая старушка, рыдая и причитая, бросилась к ногам сарбазов, когда они схватили его в собственной питейной. Сарбазы ее отпихнули грубо, свалили на пол. Маликул шараб, в наручниках уже, рванулся было к ней, но… потянули его к выходу, а Наргиз-бану, цепляясь изувеченной рукой за подолы халатов стражников, доползла до порога и затихла там. То ли чувств лишилась, то ли, может, вообще кончила счеты с жизнью?
Нет, эти зловещие насилия над безвинными — неспроста, не по дурости делаются. По умыслу какому-то… Вот и того пьяницу-путешественника взять… Как его? Шахвани, да, Шахвани… И явился он, и исчез — неспроста! Сначала, когда тот впервые появился в питейной и когда Маликул шараб увидел рисунок-изображение Ибн Сины в руках молодого спутника, и впрямь он, Маликул-то, поверил, что пред ним Ибн Сина! А лекарь-путешественник повел себя очень странно! Целыми днями скрывался в погребке Маликула шараба, день и ночь пил, да так, что себя не помнил, собственную блевотину смыть сил не было. А когда изредка приходил в себя, осторожно осведомлялся, какие слухи о султане и его дворе ходят по городу, принюхивался-прислушивался, про что посетители питейной толкуют, ну, а потом опять спускался в погребок и пил пуще прежнего, валялся с пустыми хумами в обнимку. Доверчивый Маликул шараб и тогда еще ничего худого не подозревал. Но однажды в полночь он, Маликул, проснулся от громкого шума. Из погребка слышались ругань, хриплые крики, грохот посуды-, внезапно дверь открылась со стуком, и ученик пожилого лекаря, пошатываясь, вылез оттуда на свет божий. Лицо исцарапанное, хмельные глаза вытаращены, сам еле стоит на ногах. Кричит, ругает бородатого путешественника! «Ах ты, такой-сякой, идиот, осел! Ибн Синой себя называешь, а прозвище свое забыл — Шахвани! Грабишь правоверный люд!.. А еще издеваешься надо мной! Да стоит мне только раскрыть подлинное твое имя, сегодня же на виселице будешь!»
И, сказав так, вдрызг пьяный ученик упал у входа в погребок и через минуту-другую уже храпел.