Но термин игра дамы с исчезновением средневекового рыцарства потерял смысл и стал пониматься уже как дамская игра. Это название упрочилось специально за шашками, значительно позже возникшей игрой. Это были сильно упрощенные шахматы, в которых действовали уже только пешки и «дамы»; у нас «даму» стали называть фамильярно дамкой. В дамке сочетаются оба принципа испанских шахмат — превращение шашки, дошедшей до последнего поля, в фигуру, и право этой фигуры ходить от края до края взад и вперед.
Название ирано-арабской фигуры, изображавшей чудесную птицу Рук, не могло удержаться долго на европейской почве. Его осмыслили в Италии как рокк и связали с госса (утес, скала), может быть, потому, что птица Рук изображалась сидящей на утесе. От этого итальянского названия происходит европейский и наш шахматный термин рокироваться. Самую фигуру делали в виде башни на скале — типично итальянский элемент пейзажа; отсюда французское название ее тур: tour — это башня; из французского и наша тура. Наше слон и ферзь являются первоначальными восточными названиями, и в нашей шахматной терминологии таким образом сочетались, как и во всей нашей культуре, восточные и западные элементы.
Глава V МУЗЕЙ СЛОВ
1. Язык мировой культуры
В наше время расстояния, непроходимые когда-то леса и горы, топи и пустыни, ледяные поля и океаны уже не разделяют людей. Никакие стихии — ветры, линии, разливы рек, бураны, штормы, самумы, смерчи — не останавливают движении человека. Пароходные рейсы и авиатрассы связывают материки надежнее и быстрее, чем если бы их соединили мостами, и делают их ближе друг другу, чем в старину были деревни соседних уездов. Паровозное и пароходное движение сократило поверхность земного шара больше чем в двадцать раз по сравнению с эпохой пешего человека; автотранспорт сближает мир еще теснее, как бы в квадратной степени; авиация возводит сближение в куб! Больше чем в двести раз сблизились за последние сто лет расстояния земли. А количество и частота передвижений и перевозок и их пространственный охват умножились за столетие наверное в миллионы раз.
Но еще больше усилилось и углубилось общение людей между собой.
В старину народы и страны были отгорожены друг от друга различиями расы, языка, культуры, веры еще сильнее, чем расстояниями и препятствиями пути. Неприступнее, чем линии Мажино и Зигфрида, были эти невидимые стены, самым наглядным воплощением которых являлась пресловутая «китайская стена». В чужой стране, среди другого племени человек оказывался бесправным, и все его достояние, свобода действий и самая жизнь становились игрушкой случая и прихоти любого встречного. Путешествия были почти невозможны, передвижения, даже недалекие, трудны и опасны. Каждое племя жило обособленной жизнью и не нуждалось ни в чем от соседнего — потому что и в соседнем имели и умели в конце концов то же самое. Это были как бы плотные, косные глыбы, внутри которых происходили только слабые, мельчайшие и кратчайшие движения, и только на границах соприкосновения с другими могли образоваться — в результате вековых взаимных трений — элементарные смеси и сплавы.
Еще в середине XIX века не только крестьянин, но и городской мещанин, и мелкий помещик почти всю свою жизнь не выезжал из своей деревни или городка дальше чем на десяток-другой верст. Не зная грамоты, он был ограничен в своем кругозоре только беседой с десятком-другим соседей да смутными слухами, передававшимися от одного к другому. Культура буквально передавалась — из рук в руки, из уст в уста — неохотно и недоверчиво, медленно и скупо.
А теперь? Почта, телеграф, телефон связывают отдаленнейшие точки мира. Телевидение и радио мгновенно и непрерывно охватывают тысячами волн нашу планету, окружая ее как бы второй атмосферой — атмосферой слова. Все грамотны, все где-то бывали и что-то видели на своем веку. Учеба, работа, военная служба, собрания, съезды сталкивают различнейших людей со всех концов и уголков страны: рассказы, разговоры, споры, лекции, переписка, пресса, литература, кино, театр связывают их в постоянном общении. Весь мир пронизывается связями и взаимодействиями. Он весь становится как бы пористым, сквозным, как будто косные некогда глыбы плавятся, струятся, проникают друг в друга. Он всюду полнится и гремит человеческой речью, которая слышится отовсюду и повсеместно и становится все свободней и все дружней от века к веку. Когда-нибудь она станет, наконец, товарищеской общей беседой всего человечества о создании нового мира для творческого труда и счастья.