Выбрать главу

Такая фраза, как Я не мог бы выразиться по-своему и даже мыслить по-настоящему, если бы думал не по-русски, не заключает ни одного слова, которое можно было бы представить себе наглядно, образно. А ведь фраза простая и понятная сразу каждому. Но только словами можно передать такие элементы мысли, как отрицание, прошедшее время, возможность, степень состояния, условность, принадлежность и другие грамматические связи и отношения, которые выражаются союзами, предлогами, местоимениями, склонением и спряжением. Только словесное мышление могло создать сложное богатство и аналитическую тонкость нашего умственного хозяйства. И все эти формы и категории, вся огромная и сложная система языка приводится в движение и участвует в процессе нашей речи в то неуловимое мгновение, когда мы только принимаемся говорить.

Но речь далеко не исчерпывается словесным мышлением. Образное мышление составляет особенность поэтического, вообще художественного творчества. Но и оно является в значительной степени отражением словесного мышления и контролируется и направляется им. Даже сновидения, образующиеся при почти полной безвольности сознания, в значительной мере оказываются такой же проекцией, хотя в общем являются бессвязным течением представлений — действие происходит в двух местах одновременно, действующие лица превращаются одно в другое или сливаются в одно; самое действие отрывочно и изменчиво, потому что внимание не работает и мышление дрейфует от одной ассоциации к другой.

Однако и в том и в другом случае этот дрейф не случаен и не безразличен — он направлен в сторону определенного воспоминания или мысли, которые, как говорится, «камнем лежат на душе», хотя мы можем вовсе не давать себе в этом отчета и даже, напротив, бессознательно отгонять, вытеснять его из сознания. Поэтому сновидение и греза (которую искусственно возбуждают в пациенте) позволяют психиатру догадаться об этих застойных связях, «комплексах» в глубине души, иногда грозящих душевным заболеванием. Он подмечает колебание, задержку, волнение при том или ином слове, как рыболов движение поплавка, — очевидно какая-то нить ассоциаций, связанная с этим словом, задевает скрытую рану в сознании пациента.

Но и нормальное сознание и чистая совесть испытывают влияние глубоких душевных движений, в которых люди обыкновенно даже не отдают себе отчета. Иногда какое-то удачно выбранное слово может оказаться для любого из нас своего рода магическим «сезамом», способным открыть вход в ту или иную пещеру, где спрятаны сокровища…

Есть речи — значенье Темно иль ничтожно, Но им без волненья Внимать невозможно.

Лермонтов был очень чуток к этому подсознательному значению слов. В его стихах всегда в большей или меньшей степени чувствуется душевное ранение. И он сам признается:

Я их от сердца отрываю, Чтоб муки с ними оторвать…

И вообще пленяющая нас сила и прелесть поэзии состоит преимущественно в подборе и сочетании слов и образов, способных особенно живо вызывать в нас ассоциации, связанные с глубокими влечениями и волнениями души. То же можно с полным правом сказать и о политическом и военном красноречии. Некоторые слова являются настоящими аккумуляторами огромной силы действия.

Таковы, например, свобода, Россия, Родина, Москва. Каждое из них подлинно

Из пламя и света Рожденное слово.

Вот пример мобилизации всей души по одному слову:

Москва… как много в этом звуке Для сердца русского слилось! Как много в нем отозвалось! —

восклицает Пушкин, приступая к описанию приезда Татьяны в Москву. Эти взволнованные, насыщенные строки, казалось бы, слишком значительны для такого обыденного эпизода. Но нетрудно угадать, какие чувства и воспоминания волновали самого поэта, когда он писал эти стихи.

Москва для Пушкина — сердце России, и это было не только сознательным убеждением, внушенным живым знанием русской истории, запечатленной чтением недавно изданной патриотической «Истории государства российского» Карамзина. Москва была его родиной — он там родился и провел все детство до поступления в Царскосельский лицей, и другого своего дома он с тех пор никогда не имел. Долгая разлука, бездомная жизнь вдали от родной семьи должна была обострить его глубокую привязанность к своему городу. К тому же вскоре после того, как он его покинул, Москва, его Москва, была оставлена жителями, занята французами, сожжена. Это не могло не потрясти впечатлительного мальчика до глубины души — ужасом и вместе с тем восторгом и гордостью. Недаром поэт тут же вспоминает о несбывшихся ожиданиях Наполеона:

Нет, не пошла Москва моя К нему с повинной головою.