Только в первые минуты подъема, когда шар находился на сравнительно небольшой высоте, можно было различать отдельные здания, улицы и сады. Вот собор, будто острый кинжал, вонзившийся в небо. Вот городской театр, гигантской черепахой покойно отдыхающий среди окружающей его зелени Пале-Рояля. Вот и бульвар — летний приют одесситов — протянулся по краю города зеленой линейкой с белой полосой. Тут же Лондонская гостиница — приют скучающих богачей, а вдали, как контраст, я отыскал приют барона Масса, прибежище менее скучающих бедняков.
Белеет поле, словно усеянное костьми. Это старое кладбище… Дальше, за кладбищем, видно беговое поле. Смешное поле, где секунды для людей важнее вечности, а рядом с ним тюрьма — приземистая печальная куча красного кирпича, где каждая секунда кажется мучительной вечностью.
Вот и Александровский парк. Скорее черный, чем зеленый, он кажется сверху большой чернильной кляксой, нечаянно оброненной на берегу моря. А Александровской колонны… даже и не видно.
Еще немного балласта высыпаю за борт; шар идет все выше и выше, и уже на высоте двух тысяч метров для очарованного глаза остаются видными только два элемента — вода и земля.
…Берег мощными извилинами своих очертаний обнял море и забылся в сладостной дреме. О море! В порыве вечной ласки прильнуло оно к берегу — своему милому…
В белоснежной пене прибоя бьется жизнь.
Громадное пространство, царственно разостлавшееся подо мной, остановилось: глаз не находил движения, и только морской прибой — это слияние земли с водой — изменчиво вздрагивал.
Первый раз в жизни я наслаждался свободным покоем, глубокой тишиной, абсолютным одиночеством. Ни один звук, рождаемый землей, не достигал меня…
Через тысячу лет, быть может, более совершенный аппарат подымет более совершенного человека на большую высоту, но и оттуда он увидит лишь то, что и я: землю и воду, и солнце.
А солнце, заходящее солнце — эта расплавленная капля Вселенной, с первых дней человечества освещающая его безумие, нищету и страдание, — сегодня дарило мне последнему прощальные лучи свои!
Солнце зашло. Тоска охватила меня, оставшегося без солнца… Вспомнилась улыбка голубых глаз, оставшихся там, далеко на земле, и могучее очарование природой было разрушено… Довольно! Пора спускаться…
Спуск — труднейшая часть полета. Передержанный открытым клапан, не вовремя выброшенный балласт, не вовремя развернутые гайдропы — все это грозит неопытному аэронавту смертью. Поэтому с особенно напряженным вниманием берусь за веревку клапана и начинаю священнодействовать. Газ со свистом выходит через открытый клапан.
Сильный шум в ушах. Это падение. Падение такое быстрое, что вырванный из записной книжки клочок бумаги моментально улетает вверх. Нижняя часть шара вдавливается и принимает парашютообразную форму, что несколько замедляет падение. Опускаясь вниз, шар собирает под собой сгущенные слои воздуха, вследствие чего происходит шум в ушах… Наоборот — при подъеме воздух под шаром разрежается, и приходится дышать глубокими вдохами.
Я уверен, что при особенно быстрых подъемах дышать очень трудно, и такой опыт может окончиться весьма печально для воздухоплавателя. При спокойном же положении шара во время полета, когда он движется вместе с окружающим его воздухом, воздухоплаватель почти не замечает движения…
Не заметишь даже, что переходишь с места на место, и только пройдя уже большое пространство, видишь, что под тобою уже не то, что было.
Однако возвращаюсь к своему спуску. Еще задолго до земли выпускаю свой сорокасаженный гайдроп. Это канат толщиной в дюйм, сделанный из тяжелой просмоленной пеньки. При спуске с гайдропом толчки невозможны: гайдроп, ложась на землю, смягчает соприкосновение с землею, обеспечивает сравнительную безопасность спуска. Но и гайдроп годен в тихую погоду: при большом ветре, волочась по земле, он придает шару и корзине наклонное положение и при случайной зацепке и резкой остановке шара аэронавт может выпасть из корзины.
В течение всего спуска внимательно слежу за барометром-анероидом. Стрелка движется быстро в обратном направлении. Показавший перед открытием клапана высоту в две тысячи шестьсот метров, анероид уже через две минуты свидетельствует о снижении до пятисотметровой отметки. Падение чрезвычайно быстрое. Все время держу наготове мешочек с балластом и за триста метров до земли высыпаю фунтов двадцать. Облегченный шар сначала повис в воздухе, а затем медленно стал подыматься, одновременно двигаясь в направлении Жеваховой горы.