— И какое же отношение ваша история имеет ко мне?
— Подождите, я ещё не закончил. Самое интересное ждет нас впереди. Так, как я рассказал вам и функционирует нормальная экономика, не правда ли? Но конкретно в этой истории есть ещё один деликатный аспект. Для того, чтобы раздобыть клиенту желаемый товар, его партнер идет на преступление, на шантаж, угрожая жизням сотен людей. Например, подкладывает бомбу в самолет. И партнер… будем говорить поставщик, исполнен воли привести угрозу в исполнение вне зависимости от того, какие объективные причины мешают осуществлению его плана. Он просто не способен отступить. Вы понимаете меня?
— Нет, хотя всё это очень трогательно. Но не тратьте своё драгоценное время, в ваших притчах я не нуждаюсь! — относительно уверенные интонации Хасана плохо сочетались с испариной, враз покрывшей его лоб.
„Значит они провалились! Русские сволочи, кто бы мог подумать, что они решаться на террор? На шантаж? Скоты! Но как ЦРУ вышло на меня? Рогов? Не может быть!“
Проклиная сейчас тот день и час, когда принял предложение Рогова, Хасан не чувствовал себя особенно озабоченным судьбами людей, угрожай им бомба в самолете или что-то иное. Но как можно было решиться на шантаж?! Ведь это не обычное преступление, на подавление террора бросаются все лучшие силы государственного, полицейского аппарата, спецслужб! И русские подложили ему такую свинью! А он им доверял, не интересуясь содержанием операции!
Впрочем, пройди всё успешно, методы достижения цели и даже количество возможных жертв мало волновало бы его, но так проблема не ставилась. Самостоятельно разрабатывать подобный план он бы не стал, будучи человеком весьма опытным, но если есть психи, охотно таскающие каштаны из огня… Почему бы и нет? Однако то, что ЦРУ вышло на него… Как? На этот вопрос ответа не было…
— Господин Хасан, но вы понимаете о чем я говорю и все возможные последствия…
— Я прекрасно вас понимаю, мистер Квинн, но не имею к сказанному вами никакого отношения. Более того, ваши подозрения я нахожу оскорбительными для меня лично и для моей страны. Такие дела у нас не делаются! — произнес он гордо — и сверх того, мистер Квинн… я постараюсь употребить всё своё влияние на правительство, чтобы вы как можно скорее и навсегда покинули мою страну!
Торжествующе Хасан откинулся на спинку кресла. Что бы ни случилось, позиции его сильны. Людей как он так просто в обиду не дают… От картин, конечно, придется отказаться, но как-нибудь он это переживет. „Сопляк действительно думал, что может меня шантажировать? Идиот!“ Сдаваться Хасан не собирался. ЦРУ хватило лишку. Уступи сейчас, потом всю жизнь будешь у них на крючке и они придут снова и снова. Ну уж нет! Даже если русских возьмут и они расколятся. Кто поверит им более, чем ему? Ничтожества, их страна производит сейчас преступников интенсивнее, чем раньше патроны для «Калашникова»! „Нет, мои позиции достаточно прочны, чтобы и это выдержать!“
С минуту Квинн молчал под полным издевки взглядом араба. Ситуация развивалась иначе, чем он мог бы того пожелать, хотя по сути и неожиданностью она не являлась. Причина упорства Хасана была ясна и обуславливалась тем процессом расследования, который вывел на него ЦРУ. Посредством намеков, совпадений, оттенков и полутонов Хасана просто вычислили, но конкретных улик против него по-прежнему не было. Квинн чувствовал и мог поклясться, что он находится по верному адресу, однако предъявить хозяину дома было нечего. Былыми грешками с иракской нефтью его тоже к стенке не прижмешь: дело давнее. Ну пошумят газеты, потеряет он пару европейских контрактов и всё. Особенно с учетом того, что Ирак свою нефть продает уже вполне легально. Вчерашний снег… Так он ничего не добьется. Проблематично вообще чего-либо добиться… Так что же? Признать свою миссию проваленной и уйти, оставив без помощи триста человек?! Ну нет! В его распоряжении осталось ещё последнее средство. Некорректное, даже незаконное. Но теперь, когда Боб готов был голову дать на отсечение, что за актом террора стоит Хасан… И к тому же правительство СШ уполномочило его спасти самолет любыми средствами. „Посмотрим, что вы скажете на это, г-н коллекционер!“
— Долго вы намерены ещё отнимать моё время? — араб мог позволить себе сейчас быть грубым и с удовольствием этой роскошью пользовался. Он торжествовал. Его оружие показало себя эффективнее, его крепости — прочнее. „Никто не может мне диктовать свою волю!“
— Теперь мне будет достаточно одной минуты — Квинн почувствовал, что более нет необходимости сдерживать свой гнев и это тоже являлось роскошью.
Боб поднялся со своего места, обошел столик и приблизившись к собеседнику наклонился к его креслу. Кассета на спрятанном магнитофоне кончилась, но теперь это никакого значения уже не имело.
— Послушай, ты подонок! Из-за твоей жадности и наглости три сотни человек через полчаса… Через полчаса! — рявкнул он в лицо Хасану, брызгая в него слюной. Тот неловко отшатнулся — через полчаса они лишатся жизни! И ты можешь хоть всю жизнь не признаваться, мне на это плевать, но мы знаем, что это ты, мы знаем! — Боб несколько раз кивнул в подтверждение своих слов — И ты думаешь, сволочь, это сойдет тебе с рук? Неееет! Знай, что мы будем преследовать тебя в любой точке Земли, куда бы ты ни унес свои вонючие ноги! Мы будем следить за каждым твоим шагом, мешать каждому твоему движению, чтобы ты даже в туалет не смог сходить спокойно, никогда, паскуда! А потом — Квинн сглотнул и кровожадно улыбнулся — когда твоя жизнь будет полностью обращена в руины, мы найдем тебя. И я обещаю тебе, прежде чем сдохнуть окончательно, ты будешь умирать триста раз, за каждого, кто через полчаса сгорит в небе! Ты нашел себе такого врага, которого никому не пожелаешь. И можешь считать, что твоя жизнь кончилась уже сейчас. В этот самый момент.
Лицо араба исказилось в ответной волне гнева, но, ошарашенный, первый раз в жизни столкнувшийся с подобным к себе отношением, он промолчал. Квинн жадно вглядывался в его лицо, но желаемой реакции не увидел. Страх, покорность? Нет. Лишь возмущение и удивление. Это означало поражение.
Боб отстранился от Хасана и перевел дух. Всё. Он не имел права говорить ни слова из произнесенного, даже если отчасти они и соответствовали действительности. Из-под колпака ЦРУ теперь Хасану действительно не выбраться. Но он, Роберт Теренс Квинн проиграл. Людей он не спас. Всё. Внезапно Боб почувствовал навалившуюся усталость, как будто волна изошедшего гнева унесла с собой все силы. Он выпрямился. В ушах позванивало и ноги казались ватными.
— Это всё, господин Хасан. Теперь я действительно ухожу — последнее, что он мог сделать, так это послать хозяину дома уничижительную улыбку.
Десять шагов до двери. Семь, шесть…
— Мистер Квинн?
Боб обернулся. Самое вероятное, чего он сейчас ожидал, так это пули. Люди калибра Хасана не привыкли к подобному обращению и редко проявляют великодушие. Гнев прошел и Квинн вновь ощущал себя хрупким человеком, чьё сердце бьется в переломаном и искалеченном теле. Но сердце это преисполнялось гордости и даже пулю приняло бы не колеблясь.
Хасан сжался в кресле, его смуглое лицо покрылось почти белыми пятнами.
— Люди в самолете… Они будут жить в обмен на гарантии для меня!
„Рисковать всем из-за десятка картин? Ну уж нет!“
Квинн не поверил своим ушам, но кивнул. Дать такие гарантии Хасану он имел полное право и знал, что они будут соблюдаться. Среди облаченных властью людей принято верить друг другу на слово. На языке вертелся следующий вопрос и Квинн уже открыл рот, чтобы задать его.
— Обождите меня в вашей машине. Когда… вы своё получите, я дам вам сигнал. А теперь убирайтесь! — рявкнул очнувшийся араб — Вон!
Два раза упрашивать Боба не пришлось.
Воздушное пространство над озером Байкал, московское время 18:20
Сигнал не придет. Более Хорев не сомневался в этом, хотя теоретически двадцати пяти оставшихся минут вполне достаточно для точного и полного завершения плана. Но предчуствия редко обманывали майора. „Что ж, в отличии от предусмотренного, я теряю только деньги. Не было их у меня и не будет.“ Эта мысль заставила его улыбнуться. То, что теперь „Боинг“ будет сбит не особенно волновало. Элементарная процедура принадлежащая плану. Мысль дать лайнеру уйти, прежде чем позаботиться о себе, не пришла майору и близко, как и прежде. „Играть нужно по правилам, о которых договорились заранее.“ Он окинул взглядом приборную доску. Всё нормально. Машина, которую ему скоро предстоит покинуть, исполняла свой долг безупречно. На радаре тоже ничего не изменилось, хотя с приближением к границе преследователи требовали большего к себе внимания. Кто знает, как они отреагируют? Но всё казалось спокойно. Тем лучше, элемент внезапности сохраняется за ним. Примерно каждые две минуты Хорев поглядывал на часы. Ракетный залп должен ударить точно вовремя, любое отклонение вызвало бы у него чувство острого недовольства собой. Майор и в повседневной жизни был человеком аккуратным и пунктуальным, а в воздухе он сам считал себя не более, чем думающим продолжением своего истребителя. Что же иное вкупе с талантом могло сделать его лучшим пилотом своей части? „Жаль истребитель придется бросить. Прелесть машина.“