- Всегда по-разному, от тебя зависит. Я бы тебя немного подправил, это-не внушение, а твои воспоминания, а лишь навеял их. Как та музыка, которая неотчетливо звучала отсюда, перед тем как ты сюда зашёл. Из твоей памяти можно иногда что-то вытащить, что я и сделал. Но для тебя страшное не забыть свою былую жизнь, а кое-что похуже.
- И что это? - лихорадочно спросил Виктор, снова ощущая поступающую жажду.
- Придёт время, сам узнаешь.
- Вот значит, как выглядит ад, из человеческой души вы делаете пустышку. Раскалённые котлы и крючья уже не пугают?
- Вы люди вообразили, что в аду людей разрывают в клочья снова и снова, то томят на адской сковородке. Физическая боль для души невозможно. Вы оторваны от своего физического тела, даже кусок плоти будет лишь фантом. Конечно, мы можем вам внушить эту боль, но со временем вы перестанете её боятся, так как любые ощущения канут за бытие. Есть вещи пострашнее. Мы оставили лишь одно неизменно для обречённых душ. Ведь куда интереснее наблюдать за тем, как вы из божьего творения превращаетесь в пустую амёбу. Душа, которая устала сама от себя, но деть себя никуда не может. И вот как этот славный Артём, смерился, что он бесцельно вынужден, находится здесь, напоминая себе иногда, что когда-то был человеком.
- На этом вы не ограничились? – нахмурившись спросил Виктор.
- Мы учитываем индивидуальность каждого.
Виктор мрачно смотрел на своего собеседника, заметно отодвигаясь от него. Расстояние между ними были и без того неблизким.
- Посмотри на тех присутствующих, что сидят позади нас, - увлечённо говорил Септимей, — признайся, что ты забыл об их существовании.
- Не забыл, - тут же ответил Виктор.
Септимей расправил плечи, чуть покачивая головой. Виктор чувствовал, что Септимей разглядывает его, словно изучает.
- Для тебя они как фон, но они тебя видят и воспринимают. Им ты, как субъект неинтересен, они могут долго на тебя смотреть, а где-то там внутри сознания, у них кипит жизнь. У каждого свой личный ад, и с другими никак не пересекается. У того толстячка, например, проблема, что он хочет есть. Вокруг полно разной еды, но он не может насытиться. И если он с просьбой обратится к другому, тот ему не поможет. Ведь другой не есть, хочет, а курить, слово «есть» для него забытое. Поэтому вы друг друга не понимаете, хоть и говорите на одном языке.
- Вас чертей это забавляет, - раздражённо выплюнул Виктор.
- Раньше да, забавляла. Но людские души, которые когда-то были индивидуальные, со временем становятся плоскими, скучными, похожие друг на друга. Сейчас ты меня увлекаешь, ещё такой свежий и ясный ум при тебе. А потом, как известно, новое блюдо становится однообразным до тошноты. Выручает то, что новенькие не закачиваются. Впрочем, есть мои братья, которые до сих пор жадны на человеческие души, так сказать, коллекционируют.
- Как грустно, сейчас заплачу, - с сарказмом проговорил Виктор, криво улыбнувшись.
- Жалко, что вы люди, скоропортящийся продукт, но весело за этим процессом наблюдать. Жалеть тут не о чем. Я здесь, кстати, с людскими душами целые спектакли ставлю. Вот, например, Артём для тебя стал барменом, хотя ещё недавно подметал пустыню.
- Поэтому вода такая отвратительная, - жеманно усмехнулся Виктор.
- А ты шутник, - Септимей притворно посмеялся, - вот таким, ты мне нравишься больше, - тебе здесь понравится.
- Это почему? - удивился Виктор.
- А разве тебе не надоело собственное существование? - Септимей положил руку, ладонью вниз на столешницу, - ты всё время что-то искал, погружаясь в пучину бессмыслицы. Устал от собственных ожиданий, и с лёгкостью принял смерть, и даже ад. Я таких редко встречал. А теперь, я вижу твоё разочарование, потерять себя ты не желаешь, как и любой другой думающий человек.
Недолго помолчав, он встал и направился к выходу. Виктор не стал оборачиваться и лишь печально смотрел на дно стакана. Как и на дне, в мыслях у Виктора было пусто. Понимание, неминуемого разрушения его как личности, ненадолго лишило его рассудка.
- Не унывай так скоро, - крикнул ему Септимей, - ты пока ещё индивид.