...Я не сосчитал числа дней моих, прожитых мною в те века, но это было детство моей души. Я, вместе с целым миром, жил тогда мечтами, грёзами, сказками. Они некогда были светлыми, были наивными, -- даже когда были величественными, были и забавными, -- потом, необузданные, они порою становились кошмарами.
...Какая кровавая мечта -- всеобъемлющий Рим! Какая кошмарная сказка!
А я пережил и ее.
Я все там видел, всем наполнил и переполнил свою душу, я пьянел восторгами толпы, и, вместе с толпой же, я все выстрадал, что было накоплено в Риме страданий.
Тогда, наконец, я вырос. Наивность и мечтательность ранних лет сменились восторженным сознанием юноши, понявшего, что сказка есть сказка, и мечта -- мечта.
И я низверг всех своих сказочных богов со всеми их ослепительными капищами, со всеми их погремушками и одурманивающими фимиамами, со всеми их обетами и призывами, и в храме моего сердца я воздвиг алтарь Богу Сердца. Я в Сыне Человеческом узнал Сына Божия, и я пошел по стезе Его. Я отрекся от старого мира, и, вместе с моими братьями во Господе, я был обречен на смертные муки, я видел зверей Колизея, пресыщенных кровью мучеников, и скитался по подземельям, скрываясь от мучителей, я уверовал в чудеса спасения.
И я видел потом, как в медленной агонии еще долго разлагался и умирал отреченный старый мир.
Он умер. Умерли люди, умерли царства, умерли обычаи, законы, верования, умер язык.
Осталась только память... и памятники.
И на его могилах расцвели цветы новой жизни, новых верований, других обычаев, иных людей.
И я жил с ними, опять я жил... Я всех любил, я радостно отдавался светлым ликованиям с одними, я с другими плакал об их горе. Я верил во все, во что верили они, и в моем сердце я бережно и свято носил моего Бога Сердца. О, в дни моей юности я со всеми ними был так молод, так молод!.. Я впитывал в свою душу все горе мира и все его светлые упования.
Но позади меня теперь уже оставалось прожитое. И оно бросало свою тень на все вновь совершавшееся.
И я скоро увидел, что и люди моего Нового Завета живут не той религией Бога сердца, ради которой они пришли в мир, а предаются все тем же мечтам и грезят теми же сказками, какими жил отошедший в вечность мир былых веков и какими продолжали жить народы и царства, не поклонившиеся моему Богу.
И в то время, как моя душа томилась жаждой небесного и изнывала в мрачных противоречиях земного, в то время, как призывы земной жизни и моей молодости пугали мой неокрепший дух своею греховностью, а все -- до малейших -- несовершенства бытия казались возмездием и карами за слабость воли к святости, я был неожиданно оглушен диким кличем, пронесшимся надо мной, как завывание бури:
-- Я бич Божий, я молот вселенной!
Я не понимал всей нелепости, всей бессмыслицы этих слов, я только почувствовал весь их ужас: я видел реки крови, пирамиды отрубленных голов, курганы непогребенных мертвых тел...
Растерянный, подавленный, я молил небеса и боролся всеми моими силами, отстаивая свет от тьмы и жизнь от ядовитого дыхания смерти.
Потом... Я жил еще века и века, как дни, чтобы с каждым из них укрепляться в сознании, что моя юношеская религия Бога Сердца останется такой же детской мечтой, какими были все мечты первых дней и веков моего бытия. Она не подчинила их себе, эти былые мечты, она не впитала их в себя без остатка, не поглотила их, она сама стала только одной из многих...
Но для меня она была лучшей из них, и я хотел подчинить ей весь мир, я боролся за нее, когда мог и где мог. Я побеждал или уступал, и снова продолжал бороться.
С полчищами крестоносцев ходил я освобождать Святую Землю из рук неверных. Какой подъем духа был у нас! Какая вера, какое самопожертвование! И сколько неудач, горя, лишений безропотно вынесли мы в этих походах... Я был изранен, изнурен, обессилен...
Но отказаться от моей мечты я не хотел, и я благословил на святую борьбу своих детей-подростков.
Их страдания, плен, рабство, гибель не сокрушили моего духа. Тогда я еще пребывал в глубокой вере, что все это кровопролитие есть истинное Божье дело во имя торжества высшей небесной правды над земной неправдой. И только когда победитель мавров в Гранаде, ревностный король Католик, обезумев в своем религиозном усердии, превратил Божье дело в огненное "дело веры", я впал в мрачное сомнение, и в моей душе становилось тем мрачное, чем ярче горели костры инквизиции.
А в это время другие мечтатели уже овладевали полями, которые я некогда считал родными, я видел, как другие боги и их пророки привлекали к своей мечте еще больше восторженных душ, чем было в тех рядах, где стоял я под знаменем моих верований и чаяний. Я видел, как вырастали новые царства Чингизов и Тамерланов, я видел, как из этих царств отделилась кочевая орда и хлынула в родную мне землю, чтобы на три века расположить свой кочевой стан не только на ее полях, но и в душах ее народа. И я пережил и перестрадал с родным народом всю многострадальную историю его первого ига и первого освобождения.