- Лиску? – Моника недовольно уставилась на меня.
Скрестил руки на груди и взглянул на нее.
- Сестренка моя.
- А перед ней тоже надо играть твою возлюбленную? – Съязвила Моника.
Как бы я хотел убрать слово «играть». Но, увы.
- Ей я не вру.
- А родителям значит врать можно? Ай! Ай! Не хорошо. Думала, журналисты гонятся за правдой.
- Ты хочешь правду? А я могу тебе ее поведать. – Чуть грубее, чем хотелось, выдал. И тут же поморщился.
Моника одарила меня недовольным взглядом и обошла машину. Открыла дверь и села на переднее сидение.
Надеюсь, она не из таких девушек, которые обижаются на ерунду. Хотя возможно не стоило ей грубить. Черт Моника, почему меня так тянет к тебе и с тобой невыносимо сложно…
****
Моника
- Моника, прости… Я…
Он снова замолчал. Тишина повисла в машине, как паутина. Я нервно перебирала пальцами край сумки. Что это вообще было? Сначала заботливо спрашивал, не замерзла ли я, потом - как будто и не замечал, что я еле сдерживаю слезы от холода. А потом... эта грубость! Будто его кто-то обидел, а я - просто объект, на котором можно сорвать злость.
Он несносный. Совсем несносный! Но почему я все равно еду с ним? Нил ведь милый, в глубине души... когда не злится. Помню, как он помог мне с подругой, как заботливо застегнул куртку. И глаза у него такие добрые, когда он улыбается. Только он улыбается так редко...
Может, он просто стеснительный?
Или...
Боится меня разочаровать? Не хочет показывать свои чувства, чтобы не спугнуть?
Не знаю, что думать. Я совсем запуталась. С одной стороны, он заставляет меня нервничать, чувствовать себя неуютно. А с другой... я хочу узнать его получше. Понять, что же скрывается за его противоречивыми поступками. Хочется верить, что он просто не умеет показывать свои чувства, что за его грубостью скрывается заботливый человек.
Но так ли это на самом деле? Вдруг он просто играет?
Я прикусила губу, наблюдая, как мелькают огни ночного города. Он несносный.
И в то же время...
Он заставляет меня думать о нем часто.
Да кто поймет этих журналюг?! Сами себе на уме!
- Я не хочу ехать в тишине! – Начала хоть как-то подавать признаки жизни. И пытаюсь напомнить, что он тут не один. – Включи хоть музыку!
Нил, плавно остановился на светофоре и взглянул на меня.
- Моя музыка тебе не понравится.
Он сказал это так уверенно, с такой усмешкой, что я невольно посмотрела ему в глаза. Карие, теплые, как расплавленный шоколад, с золотыми искрами, как будто в них танцевали солнечные зайчики. Они были такими живыми, такими проницательными, что я почувствовала, как он читает мои мысли.
- Ты не поймёшь мою музыку, - повторил он, и в его глазах мелькнула игривая искорка.
А может, это было вызовом? Я не знала, но всё внутри меня говорило, что это не просто слова. Его музыка была частью его самого, частью этих карих, теплых глаз, которые смотрели на меня с нескрываемой гордостью.
- Теперь сгораю от любопытства. Включай. – Хитро улыбнулась ему и перевела взгляд на мимо проезжающую машину.
Мы тронулись, и Нил включил музыку, я замерла. Ожидала услышать что-то тяжелое, громыхающее, как его статьи, как его взгляд. Но вместо этого из динамиков полилась легкая, почти воздушная мелодия, с оттенком грусти и ностальгии.
Неожиданно.
Она была такой... хрупкой.
Как хрустальный бокал, который вот-вот может разбиться. Я машинально повернулась к нему, с удивлением наблюдая, как он улыбается. В его глазах, карих и теплых, как расплавленный шоколад, читалось наслаждение.
Он знал, что удивил меня.
Я почувствовала, как мои брови ползут вверх, как я пытаюсь уловить суть этой музыки, понять, что скрывается за ее хрупкой оболочкой. Эта мелодия была совершенно не похожа на него, на того журналиста с острым языком и суровым взглядом, которого я знала.
И, возможно, именно это и заставило меня замереть, с любопытством наблюдая, как этот контраст, как две стороны одной медали, сплетаются воедино.