вам шпиона..." "Дело не в этом, ваше превосходительство, - нахмурился Мухин. - Ваш араб будет нас демаскировать, а у нас свои конспиративные дела, нам ни к чему подставляться конкурентам. Американцы и французы спят и видят, как бы залезть в Палестину с подобным проектом раньше русских. Нет уж, мы возьмем такси и доберемся до Хайфы сами, с вашего позволения." Генерал задумался, пристально глядя то на Мухина, то на дам, невольно задерживая взгляд на вытянутых блестящих на солнце белых ногах Марины, то, еще пристальнее на все еще подозрительном ему Фридмане. "Ладно, мистер Мухин. В конце концов, я подробно опишу нашу встречу в докладе на имя Министерства колоний. Если вы что-то задумали, вам и расхлёбывать после ссоры наших правительств. Вы достаточно известный в России и в мире человек." "Но чтобы в докладе - никаких ню, - ударил его по коленке Мухин и налил обоим по бокалу. - Все ню будут нашим маленьким русско-английским заговором против наших правительств. Ваше здоровье, генерал," - по-русски добавил он. "Ле бриют, ле хаим, - хохотнул генерал, - как говорят ваши любимые евреи, князь. Не хотите ли взглянуть на их Тель-Авив? Мистер Фридман, как насчет экскурсии с британским генералом, пока нашим дамам не до нас?.." "Ровер" губернатора в сопровождении бронетранспортера с томми катил по тихим ухоженным улицам с табличками и вывесками на английском и иврите. Как и в любой колонии, этот город был слепок со старой доброй Англии. Дома с выходом из квартир прямо на улицу, скверики напротив каждой квартиры, омнибус на главной улице имени какого-то короля. "Словно и не было декларации Бальфура, - заметил вдруг Фридман. - хоть это и еврейский ишув, но независимостью тут и не пахнет." "И не запахнет, - ощерил генерал крупные зубы под жесткими рыжими усами. - Во всяком случае, пока вы, князь, не дадите независимость вашему Азербайджану и не уступите тамошним суверенным мусульманам их нефть. А, между нами говоря, мистер Фридман, что дала бы независимость вашим евреям, кроме бесконечных войн с соседними арабами? Согласитесь, дать евреям свое государство по Бальфуру нельзя, не дав такие же независимые образования Египту, Персии, Месопотамии. Но если евреи смогут худо-бедно наладить здесь экономику и дать своим гражданам сносную жизнь, то правители независимых арабских стран могут дать своим подданным только нищету и произвол. А чтобы оправдать разницу в уровне жизни между смежными народами, тут же пояснят, что во всём виноваты жиды. Мои мусульмане по природе вроде ваших абреков, князь. Им привычнее отнять, чем произвести или купить. Им только намекни, что кто-то рядом не защищён... Вот вам и война, в которой Европа, не говоря о вашей России, будет отнюдь не на стороне ваших евреев. Вот вам и конец ишуву, если не физический конец всем этим достаточно счастливым в империи людям". - Он показал на многочисленных мужчин и женщин, сидящих под тентами в кафе на уютной узкой набережной Тель-Авива и на резвящихся на ярко-зеленых газонах у самого песка пляжа детей. - "Без нас тут вместо всей этой пасторали будут взрывы и поножовщина. Более подходящего объекта для резни, чем евреи, мировая история не изобрела. Я лучше вас, господин сионист, знаю, с кем имею дело... Так что не вы, а я их благодетель. Не я, а вы со своими бредовыми идеями ацмаута - независимости - их злейший враг. Смотрите, какой прекрасный город у палестинских евреев. А потом я повезу вас в не менее прекрасный город Яффо для палестинских арабов." Набережная действительно вся сияла чистотой и богатством, зеркальными витринами магазинов, бесчисленных аптек - признака почему-то любого еврейского города в Англии ли, в России или в Америке. Через каждый квартал сияла золотыми буквами на белом мраморе синагога с десятками одетыми в черное мужчинами и нарядными, по моде конца прошлого века, женщинами в кокетливых шляпках. Тут же играли бесчисленные дети с пейсами и в разноцветных кипах. Евреи оглядывались на "ровер" и почтительно кланялись генералу, который едва наклонял голову в ответ. "А почему вы не можете вообразить, мистер Джеферсон, - продолжил Фридман, что евреи сами могут обеспечить себе в своем Тель-Авиве, но без вас, такое же благолепие?" "Евреи? Сами, без английских колониальных сил? Не смешите меня, мистер Фридман. ДА КТО ИМ ЭТО ПОЗВОЛИТ на этой земле? Я же вам только что сказал, что арабы тут же всех вас... простите, их и вырежут." "А почему вы не допускаете, что евреи сами не позволят арабам себя вырезать?" "Вы слишком плохого мнения о своем народе, мистер Фридман, генерал явно наслаждался своей лекцией и знанием вопроса. - Неужели вы не знаете, что еврей даже курицу зарезать не может, специального резника нанимает, что еврей соблюдает заповедь "не убий", как никто другой. Если и найдется здесь с десяток достойных солдат вроде, как мне кажется, вас, то их сами же евреи и осудят. А то и каменьями побьют... А мы против исламских погромщиков всегда выставляли в городских воротах заряженные картечью пушки, чтобы их достойно встретить. Это вам не проповеди ваших гуманистов - действует безотказно. Ничему арабы так свято не верят, как пушкам. В последнее время мы их изредка доучиваем спиралями. Еще убедительней. Но и безмозглых еврейских экстремистов из бело-голубых, мы тоже изредка вешаем. Сами же красные нам их сдают. Даром, серебрянников даже не просят. Вот и вас... окажись вы моим подданым и замахнись на корону в пользу ацмаута, я бы повесил - во спасение всех этих детишек. Ни одна идея не опаснее евреям, чем сионизм. Даже фашизм, который мы тоже задавили в зародыше, даже большевизм, который задавили в зародыше вы!.." В поместье их уже ждали. Прилично одетые милые дамы чинно пили чай по-английски за белым столиком на веранде. Марина расцеловалась с Джекки и Мэгги, веселый таксист-араб проводил искателей приключений в свой "мерседес", генерал многозначительно сказал Фридману, крепко пожимая ему руку: "Если бы все евреи были бы похожи на вас, я бы, пожалуй, рекомендовал палате лордов отдать вам Палестину. Лучше союзника для короны в этом нефтяном углу и быть не могло бы. Но они на вас не похожи. И сами таких как вы тут не потерпят. Так что оставьте сионизм грядущим покленьям, мистер Фридман. Поверьте, я живу с евреями дружно, но я их не уважаю. Пустая нация. Как женщина для всеобщего потребления. Для себя вы никогда не сделаете того, что для презренных гоев..." "Таксист, скорее всего, агент губернатора, - шепнул Фридман Мухину. Проще было согласиться всюду ездить с его человеком, хоть явно было бы. А там как-нибудь улизнули бы. Зато теперь вся его агентура будет нас вести по Хайфе до самой конверсии." "А ваши? - спросил Мухин. - Унас с Мариной никаких документов, даже фальшивых." "Я имел разговор о вашем возможном появлении в нашем измерении. И намерен сразу же позвонить знакомому генералу и открыться. Если поверит, будем разговаривать. А если нет - по таблетке - и к родному Джеферсону..." Такси мчало их на север по извилистой горной дороге. Под ними была заболоченная приморская равнина с редкими деревнями, киббуцами и поселками. Вдоль дороги пасли все тех же черных коз, но попадались довольно обширные и приличные еврейские поселения с неизменной башней с вооруженным пулеметом охранником посредине. "Хома-у-мигдаль" - сказал Фридман. - Стена и башня. Иначе англичане не регистрируют поселение. И иначе всех арабы вырежут при первом же набеге." "А нас арабы не вырежут, надеюсь? - тревожно оглянулась Марина по сторонам. - А то с меня хватает вашего Ленинграда..." "Нас? Не исключено, хотя я надеюсь, что при ТАКОМ губернаторе бандитов тут немного. С другой стороны, здесь даже опаснее, чем в Ленинграде... У них тоже спирали имеются. Впрочем, я почти уверен, что наш водитель - шпион генерала все-таки... А раз так, он знает куда тут можно, а куда нельзя ездить. И кому." "Андрей, я, конечно понимаю, что ты чувствуешь себя сейчас Гленарваном в поисках капитана Гранта, но мне страшно. И я все-таки опять хочу домой..." " Мы почти у цели, дорогая, хотя так медленно ездить я просто не умею." "Хайфа", - водитель показал пальцем на белую ветряную мельницу на склоне горы, за которой появился серый Кармелитский монастырь. По железной дороге двигался битком набитый разношерстной публикой расхристанный поезд с примитивным тепловозом. Под пустырём за рельсами шумел прибой. Вдоль дороги и моря были видны несколько двухэтажных строений мавританского вида с пальмами вокруг и обширными жилыми крышами. Христианская церковь возвещала о себе слабым звоном единственного небольшого колокола. По шоссе промчался в пыли допотопный переполненный автобус. Люди сидели прямо в проёмах его дверей и громоздились на заднем бампере. Автомобили двигались по двум полосам рывками, беспрерывно сигналя друг другу. Сам город отсюда едва угадывался немногочисленными строениями вдоль моря и по склону горы. В основном это были одно-двухэтажные виллы среди зелени густых садов и вееров бесчисленных пальм. "Вот мы и проверим, шпион ли он..." - Фридман обратился к водителю на иврите. Тот послушно свернул с дороги к морю и, перевалив через едва заметные в грязи рельсы, остановился над морем у откоса на пустынном берегу. Получив русские рубли, он почтительно поклонился и исчез в облаке собственного сизого дыма. "Оказался обыкновенным таксистом, - весело сказал Арон. - Переодевайтесь, принимайте таблетки. Мы переходим снова в наше измерение. И - добро пожаловать в Израиль!" "Что-то мне боязно, - сказала Марина, глядя то на таблетку, то мужчин. - А вдруг опять какой-нибудь с золотой фиксой пристанет... И евреев после всего, что понарассказал губернатор, я боюсь." "По коням, - усмехнулся Мухин и принял таблетку. - Ого! Такого... Арон, простите, где мы, в нашем измерении или в вашем? ЭТО ТА ЖЕ ПАЛЕСТИНА?!" "Это не Палестина, - со слезами гордости на глазах ответил Фридман. - ЭТО ИЗРАИЛЬ! СУВЕРЕННОЕ ЕВРЕЙСКОЕ ГОСУДАРСТВО..." Все трое ошеломленно стояли на том же пустыре, прижатом к морю узким асфальтовым шоссе. По железной дороге промчался, сверкая на ярком солнце зеркальными стеклами, такой поезд, которому позавидовал бы и мухинский Петроград. За огражденным изящными решетками полотном простиралась широкая автострада, по которой неслись сотни современных машин. За тем же монастырем на горе раскинулся огромный сияющий город. То же море плескалось у их ног, но был совершенно иной воздух, словно напоенный радостью. Скорее всего, им просто передалось настроение совершенно счастливого возвращением НА РОДИНУ Арона. "Вы бы еще увидели НАШ Тель-Авив, - восторженно сказал он. - А теперь прошу вас ко мне в гости. Я живу совсем рядом. Пройдемся по набережной. Нам повезло конверсия произошла незаметно. Теперь надо обращать на себя поменьше внимания. Хотя с вами это вряд ли удастся..." Он оказался прав. Как только они вышли на оживленную набережную, заполенную нарядной толпой с детишками, велосипедистами, собаками, роликобежцами, на Марину немедленно стали оглядываться практически все мужчины - от подростков до степенных стариков, сидящих на многочисленных скамейках со своими ухоженными, совсем не ленинградскими старушками. Но внимание было ненавязчивое и крайне благожелательное. Со всех сторон сияли белозубые улыбки красивых загорелых парней. "Господи, Арончик, - впервые обратилась так к Фридману Марина и даже прижалась к нему, - неужели все это ЕВРЕИ? Какой красивый народ!" "Ну... я бы не сказал. Но то, что добрый и уж, во всяком случае, неагрессивный - ручаюсь." Море ласково накатывалось на черные скалы, окаймлявшие чистую ухоженную набережную с пустыми кафе и стоящими на улице столиками. "Ницца, Ницца, - повторял Мухин, на которого, кстати оборачивались женщины всех возрастов, провожая взглядами статную пару иностранцав с каким-то олимом. - Вот бы, Арон, сюда этого генерал-губернатора, а? Да, таким евреям и я бы доверил любую нашу колонию..." "Вот и спаси нас, Андрей, - помрачнел Фридман. - Все это великолепие - предмет звериной зависти соседей, еще более нищих, чем те, что мы только что видели в Палестине вашего измерения. Мой народ выстрадал эту страну. Но ей угрожает смертельная опасность, Андрюша..." Марина не могла поверить своим глазам. Когда-то она с отцом часто бывала в разных петроградских гетто, включая еврейское. Те евреи были российские граждане, но они были в России в гостях, а эти были у себя дома, как французы в Париже. Вечные бродяги, вечные нежелательные иностранцы, даже великий Лейканд всегда о себе именно так выражался, были тут своими среди своих, у себя на родине, не пархатые жиды, а свободные евреи в независимой еврейской стране... И плевать им было даже и на таких роскошных иностранцев, как она со своим породистым статным мужем. Элегантные израильские полицейские на тенистой фантастически прекрасной улице, украшенной бесчисленными яркими короткими пальмами в тени пальм огромных, лужайками и богатыми домами, самозабвенно ругались НА ДРЕВНЕЕВРЕЙСКОМ ЯЗЫКЕ на всю улицу с пожилым нарушителем в шортах на волосатых ногах, ругались со знакомыми ей по посещениям гетто еврейскими интонациями и жестами, не стесняясь каждого национального движения, как стеснялся Лейканд, "выдавливая по капле из себя жида". Эти все были у себя дома... "По-моему, Арону за них стыдно, - шёпотом сказала вдруг Марина мужу. Смотри, какое у него лицо... Он же их просто ненавидит... Так Матвеев на Фридмана смотрел бы..." "Не выдумывай! - начал было князь. - Кто же тогда патриот еврейства, если не доктор Фридман!.." Но тут взгляд его привычно упал на беззащитно обнажённые пальцы (и мысли) Арона. Н-да, с неприязнью подумал он, а уже не прав ли генерал-губернатор: все они искренне обожают своё еврейство, в данном случае, свой Израиль, но патологически ненавидят в себе и в других реального еврея... В просторной уютно обставленной квартире окнами на сверкающее белыми барашками море гостей встретили почти со страхом. Миловидная жена Фридмана Жанна и его светловолосая изящная дочь Кира, только что вернувшаяся с суточного дежурства в госпитале, прямо метались, приготавливая обед. Конечно, отец, которого обе они заслуженно считали гением, неоднократно отлучался в другое измерение, много им рассказывал, показывал удивительные фотографии и видеофильмы, но представить такое вещественное доказательство существоания ТОГО МИРА!.. Конечно, Киру смущало, что она чуть не по плечо великолепной Марине, что она никогда не видела такого чистого и свежего лица, как у этой юной женщины ОТТУДА. Тем более она не могла не задерживать взгляда на белокуром синеглазом великане Андрее. Но ещё более её поразил сам факт присутсвия не на экране сериала из жизни прошлого века, а наяву, да еще в их современной квартире человека, который представился небрежно: "Князь Андрей Мухин. Княгиня Марина Мухина. Прошу любить и жаловать." И - руку поцеловал, сначала матери, потом ей, Кире. Живой князь... Обед оказался на редкость вкусным. Арон иронически спросил насчёт заготовленных впрок в Рощине продуктов на случай несъедобной пищи в Израиле. Марина только замахала руками с набитым ртом. Она едва успевала спрашивать у Жанны: "А это что? Я хочу. А это? Я это хочу..." Понравились гостям и израильские вина, еще лучше "всемирно признанных жидовских напитков", которыми так гордился их предыдущий радушный хозяин генерал-губернатор подмандатной Палестины. Жанна и Кира слушали о нём с замиранием сердца. "Папа, а ты их сюда случайно не впустишь? С их спиралями?.." "Пока спирали нам пригодились в другом месте, - ответил Арон и рассказал жене и дочери об их приключениях в Ленинграде Санкт-Петербурге. "Ужас-то какой! - воскликнуля Кира. - Даже представить страшно, что бы они с вами сделали, Мариночка, с такой... По российским программам без конца такие жестокости показывают! Господи, чего вы избежали... Если бы только насиловали или убили, а то ведь..." "Кира, остановил ее отец. - Хватит. Давайте-ка посмотрим новости из России, хотите?" "А можно? - обрадовалась Марина. - С удовольствием." Они расселись у телевизора в тёмном салоне. Бесчисленные госуд