Я всегда была образцом добродетели. Безупречные оценки. Отточенные манеры. Неприкосновенный имидж. Меня никогда не тянуло к опасности. Я жила в хрустальном коконе, не смея выглянуть за его пределы. Никогда не переступала черту, всегда оставаясь прилежной девочкой…пока в моей жизни не возник Карлос, словно темный вихрь, вырвавший на свободу мою потаенную сущность.
Он задирает мое платье, и дерзкий шлепок по обнаженным бедрам пронзает меня электрическим разрядом. Я задыхаюсь, когда он срывает кружевное белье, оставляя меня обнажённой перед его хищным взором.
Я чувствую, как предательская влага обжигает меня, и он это видит. Щеки пылают стыдом и необузданным желанием.
— Тебе это нравится, апельсинка. Ты чертовски мокрая, когда принадлежишь мне, – рычит он, обжигая каждое слово. И в следующее мгновение он грубо вторгается в меня.
Мои глаза закатываются, и я зажимаю рот рукой, чтобы не издать громкий стон. Он берет меня грубо, властно, так, словно я – его собственность, добыча, которую он наконец-то заполучил. И, к моему стыду и восторгу, мне это нравится. Боль смешивается с удовольствием.
Каждый толчок – удар по моей прежней жизни, по той девочке, которая жила по правилам и боялась высунуть нос из своего кокона. Сейчас же я готова разрушить все, лишь бы продлить это мгновение, лишь бы еще раз испытать этот головокружительный микс из боли, стыда и необузданного наслаждения.
Я выгибаюсь дугой над капотом с каждым безжалостным толчком.
Он наваливается сильнее, проникаю глубже, толкаюсь быстрее и рычит мне в ухо какие-то грязные слова, и они обжигают меня сильнее, чем его прикосновения.
– Ты должна была бежать, словно от чумы, а я – забыть о тебе, как о страшном сне. Но, черт возьми, нет! Ты – мой самый сладкий, самый губительный наркотик, – хрипит он, сжимая мою шею. У меня точно будут синяки, но мне плевать.
Я задыхаюсь и стону, прижатая животом и грудью к холодному капоту. Я не могу контролировать. Я не думаю, что смогла бы контролировать это, даже если бы захотела. Черт, от этого мне становится еще жарче.
Он подчиняет меня себе, вытаскивая на свет эту чужую, пугающую сущность. Что-то дикое и разрушительное, словно лава, клокочет внизу живота, взрываясь жаром и рассыпаясь искрами в такт его яростным движениям.
– Тебе нравится? Как я владею тобой, как ты горишь в моих руках? Нравится?
Я смотрю в его потемневшие от первобытной страсти глаза, и мои губы сами собой приоткрываются.
– Да!
Волна уже близко. Я чувствую ее приближение. Крик, сорвавшийся с губ, невозможно удержать. Его пальцы сжимают шею сильнее, движения становятся неистовыми, звериными. Он врывается в меня, заставляя звезды взорваться фейерверком за сомкнутыми веками.
– Ты безумна. Отдаешься мне так безрассудно, так жадно…
Он держит меня одной рукой за шею, приковывая к холодному капоту, а другая обжигает мою талию стальным кольцом, периодически шлепая меня по ягодицам.
– А ты… ты отдаешься мне… – слова тонут в хриплом шепоте.
– Черт! – выдыхает он сквозь зубы, и его толчки превращаются в опасную, звериную пляску, все грубее, все быстрее, пока я не теряю связь с реальностью, задыхаясь в этом безумном ритме.
— Да! — я кричу, когда острая сила ударяет меня.
Взрыв. Ослепительный, всепоглощающий.Он пронзает меня насквозь, выжигая все остатки здравого смысла.
Он вколачивается в меня неглубокими толчками, пока его член не истощается, затем выходит. Отпускает, и я, обессиленная, распластываюсь на холодном металле капота, словно выброшенная на берег морская звезда.
Его дыхание обжигает щеку, капли пота стекают по виску, падая на мое лицо. Он тяжело дышит, опираясь руками о капот машины, словно зверь, загнанный на охоте. Тишина давит на уши, оглушая после безумного шторма. Я чувствую каждый удар своего сердца, каждый вдох, каждый мускул, дрожащий от пережитого.
Карлос разворачивает меня к себе и целует. Долго, исступленно, до тех пор, пока я не перестаю чувствовать собственные губы, пока по влажной коже не побегут мурашки.
Затем он прижимается лбом ко лбу, обхватывая мое лицо ладонями, словно заключая в кокон тепла. Его глаза все еще темные, но проясняются, в них больше нет демонов, когда он произносит:
– Спасибо, – шепчет он так тихо, что я едва слышу.
– За что?
Его пальцы скользят по моей щеке, нежно, почти благоговейно. Он - мой палач и мой спаситель, и я не знаю, кто он на самом деле. Или, может быть, он - и то, и другое одновременно.