Она отшатнулась, увидев этот взгляд – взгляд зверя, загнанного в угол. Сейчас меня лучше было не трогать никому. Сейчас во мне клокотал лишь темный хаос.
Волна тошноты подкатила к горлу, и я с трудом сдержал рвотный позыв. Дебора, с ее навязчивым желанием утешить, была последней, кого я хотел видеть. Я захлопнул дверь кабинета, словно отрезая себя от реальности.
Горсть таблеток, запитых виски, – вот мой рецепт избавления от мук сейчас. Только сознание оставалось мучительно ясным, словно насмехаясь над моей попыткой заглушить боль. Я рухнул в кресло, обессиленный и опустошенный.
И вдруг, сквозь красную пелену, проступил до боли знакомый силуэт с рыжей копной волос.
– Апельсинка… Ты уже мерещишься, – прошептал я с горькой усмешкой, жадно вглядываясь в любимые черты, как в последний луч солнца.
Без нее я задыхаюсь, словно рыба, выброшенная на берег. Больная, мучительная зависимость.
– Я настоящая и приехала за тобой, – произнесла она с нетерпеливой ноткой в голосе, скрестив руки на груди.
Словно очнувшись от дурного сна, я осознал, что она действительно здесь. Не трудно догадаться, что её вызвал Люциан.
– Уходи. Не нуждаюсь в сиделке, – прохрипел я, отворачиваясь, не желая, чтобы она видела мое падение.
В её глазах плескалась боль, но еще сильнее горело упрямство.
– А в ком ты тогда нуждаешься?– выпалила она, шагнув вперед. – Ты видишь, вот что себя превратил? Мне терпеть всё это? Ты сгораешь изнутри, а я должна стоять и смотреть, как ты себя уничтожаешь?
Её слова обжигали, словно удары хлыста, сдирая кожу с души.
– Я хочу, чтобы ты ушла. Сейчас же, – с трудом выдавил я, словно выталкивая слова из груды обломков.
– А давай я уйду навсегда? Дай мне развод, и я навсегда исчезну из твоей жизни. Можешь тогда захлебываться в своем одиночестве, делай, что хочешь, – яростно выплюнула она, полная обиды и горечи. Её голос звенел, как разбитое стекло.
Её слова рвали меня на части, выворачивая наизнанку все чувства. Превозмогая боль, я с трудом поднялся, не отрывая взгляда от её полных слёз глаз.
– Нет. Я предпочту любые пытки, вечные муки ада, но не дам тебе развод, – отчеканил я, словно выбивая слова на камне.
Алиссия покачала головой и рассмеялась, но в этом смехе не было ни капли радости.
– Разводиться ты со мной не хочешь. Впускать в свою жизнь – тоже. Зачем такой брак нужен? Сколько еще я должна терпеть? Я не хочу жить в загадках и страхах! – голос её сорвался, превращаясь в отчаянный крик.
Я знал её правоту, и от этого осознания становилось только невыносимее. Я пытался её защитить, укрыть от тьмы, что внутри меня.
– Апельсинка… – прошептал я, протягивая руку, но она шарахнулась от меня, словно от огня.
– Хватит! Я больше не хочу ждать и надеяться, что ты будешь честен и начнёшь доверять мне! Если не хочешь терять меня, то скажи мне всю правду! Что за таблетки ты прячешь в нашей спальне? Что за демоны мучают тебя по ночам? К кому ты взываешь, умоляя бежать? Что ты скрываешь, скажи мне? Что, черт возьми, с тобой происходит? Я имею право знать! – взревела она, и этот крик словно вырвал весь воздух из моих лёгких, оставив лишь пустоту.
Мы тяжело дышали, взгляды наши скрестились в безмолвном поединке. Она вцепилась в мою рубашку, яростно тряся меня.
– Говори! Говори же! Ответь на все мои вопросы, или мы попрощаемся навсегда! Клянусь, я больше не вынесу этой лжи!
Грудь обожгло болью, я схватил её за плечи и прорычал, словно зверь, загнанный в угол:
— Я убил своих родителей! Слышишь? Убил!
Алиссия (26)
Слова сорвались с губ свинцовыми гирями, обрушивая на меня ледяную правду. Я выпустила его рубашку, отшатнувшись, будто от удара током. Тишина повисла в воздухе, густая и давящая.
Я убил своих родителей... Убил...
Я сглатываю комок в горле, когда этот голос молотком отдается в моей голове. Карлос опустил взгляд и обмяк в кресле, превратившись в безвольную марионетку, оборванную кукловодом.
— Как? Как...это произошло? – спрашиваю я незнакомым голосом.
Лицо его становится мертвенно-бледным, как полотно. Он замирает, грудь судорожно вздымается и опадает, словно птица в клетке, прежде чем дыхание, наконец, выравнивается.
– Я был самым нежеланным ребёнком для отца, – его слова негромкие, но они так оглушительно звучат в тишине. – Я и Аврора. Он сомневался, что мы его дети, и признавал только Люциана. Если Аврора и могла с ним не общаться и прятаться в комнате, то я не мог. Как сын Дона, я должен был соответствать и выполнять все его приказы. Он никогда не называл меня по имени, считал ошибкой, но несмотря на это... Я в детстве очень старался угодить ему. Мечтал хоть раз увидеть в его глазах гордость, ту самую, которой он щедро одаривал Люциана. И сколько бы я ни старался, в ответ получал лишь презрение и наказание.