– Она мертва. Какой смысл в словах, обращенных к камню? – сухо обронил он, возводя ледяную стену между собой и своими чувствами.
Желваки заходили на его скулах, выдавая бурю, бушующую внутри, но он отчаянно пытался сохранить маску невозмутимости.
– Это необходимо… Просто поверь мне. Незавершенные слова, невысказанные признания отравляют душу сильнее яда. Когда человек уходит, а ты остаешься с невысказанным, терзаясь сожалениями, можно написать письмо и сжечь, словно отправляя послание в вечность. Или прийти сюда и излить душу земле, в которой она покоится. Так мы освобождаемся от боли, позволяем ей уйти.
Он шумно выдохнул, сквозь зубы.
– Ненавижу все эти эмоциональные сопли, – процедил он, выдавая свою нервозность. Карлос явно чувствовал себя загнанным в угол.
– Потому что тебе сложно выражать свои чувства и от этого ты сильнее злишься. Но ты здесь и нельзя отступать. Просто скажи то, что должен был сказать ей при жизни.
– Ты еще та манипуляторша.
– Это ради тебя. Ради нас, – тихо произнесла я, заглядывая в его глаза.
– И что мне говорить? Спросить, как она там, в лучшем мире? – горькая усмешка тронула его губы.
– Ты знаешь, что сказать… Я оставлю тебя наедине с ней, – мягко улыбнулась я, делая шаг назад.
Карлос резко схватил меня за руку, его пальцы впились в запястье.
– Нет. Останься, – его голос был тихим. Я кивнула, чувствуя, как дрожит его ладонь.
Карлос долго молчал, глядя на могилу невидящим взглядом. Казалось, он заглядывал внутрь себя, сражаясь с демонами прошлого. Наконец, плечи его поникли, и маска невозмутимости медленно сползла, обнажив уязвимость.
– Привет, мама… Прости, что так долго… не приходил.
Карлос опустился на колени перед могилой, его взгляд был полон боли и раскаяния. Тишина обволакивала все вокруг, тяжелая и давящая, словно слова застряли комком в горле, не находя в себе силы вырваться на свободу.
– Я не мог простить себя… за то, что ты здесь лежишь. Не мог простить, что отнял мать у Авроры. Она твердит, что это не моя вина, но… нет. Люциан и Аврора простили, а я… я сам себя не могу. Ты всегда видела во мне хорошее, а я… я тебя предал.Я был ослеплен ненавистью к отцу, что совсем забыл о тебе… Если бы я не поддался гневу, не разозлил его, он бы не выстрелил. Ты бы осталась жива.Это я… я должен был быть там, а не ты. Прости меня, мама… Я был ужасным сыном, – его голос сорвался на хриплый шепот, слова падали на холодный камень, словно запоздалые покаяния.
Он говорил долго и искренне, изливая душу, рассказывая о своих страхах, сомнениях и о той огромной пустоте, которую он чувствовал после ее ухода.
Я слушала его, не перебивая, позволяя ему выговориться. Я чувствовала его боль, словно она была моей собственной, и мое сердце разрывалось от сочувствия.
Когда он закончил, на кладбище воцарилась тишина, нарушаемая лишь пением птиц и тихим шелестом листьев на деревьях.
Я опустилась на колени рядом, кладя свою руку на его плечо.
— Карлос… – прошептала я, стараясь вложить в свой голос всю нежность и поддержку, на которую была способна. – Твоя мама сделала так, чтобы спасти тебя. Твоей вины нет. Виноват во всем только твой отец... Что бы ты ни сделал, как бы ни поступил, он все равно нашел бы повод, чтобы уничтожить тебя… И твоей маме точно не хотелось бы видеть, как ты страдаешь. Она любила тебя. Очень любила. И она бы не хотела, чтобы ты так себя винил.
Мужчина молчал, уставившись невидящим взглядом на надгробие, словно пытаясь пробиться сквозь толщу камня и времени, чтобы увидеть её лицо, услышать ее голос.
Я обняла его крепко, прижимая к себе, словно пытаясь впитать, разделить с ним его боль. Через пару минут Карлос захотел покинуть кладбище.
– Спасибо, – хрипло выдохнул он, когда мы уселись в машину.
– Карлос, я всегда буду рядом, ты знаешь это. Всё началось между нами не самым лучшим образом, – с тихим вздохом произнесла я. – Но теперь всё по-другому. Я хочу семью с тобой, хочу, чтобы у нас всё было хорошо. По-настоящему хорошо.
Карлос взял мою Карлос перехватил мою руку и бережно поцеловал костяшки пальцев.
– Обязательно будет, апельсинка, – ухмыльнулся мужчина, возвращаясь в свое обычное состояние.
– И дети тоже будут? – не выдержав, спросила я.
Мужчина промолчал, крепче сжал мою руку и тронулся с места.
– Карлос, ты не ответил на мой вопрос.
– Давай не будем снова поднимать эту тему. На сегодня хватит откровений...
Его молчание было хуже любого отказа. Значит, дети – это та черта, за которую он не готов переступить.
– Дело не в том, что я не хочу… Я бы очень хотел… Но есть кое-что, что ты должна знать, – выдохнул он, словно признаваясь в тяжком грехе.