Я подняла глаза и тихо, без пафоса, но с той тяжестью, которая сидела у меня в груди, сказала:
— Я хочу отомстить. Я не могу просто... быть. Эти уроды должны заплатить за мою смерть.
Он не удивился. Ни на миг. Только кивнул.
— Хорошо. Я помогу тебе. Что от меня нужно?
Я выдохнула. Наконец-то.
— Когда они вбежали в комнату, я успела включить камеру телефона. Запись длилась около часа, а потом автоматически сохранилась. Мой телефон, скорее всего, уничтожили… но программа перекинула всё в облако. Если восстановить почту — можно вытащить видео. Я уже писала в поддержку. Ждала ответа.
Как по команде, раздался тихий сигнал — новое письмо. Я вздрогнула.
Мы восстановили доступ. Мои пальцы дрожали, когда я входила. Страх был липкий, как кровь, которую они тогда вытирали с пола. Но запись была. Полная.
Я включила её.
Экран засветился, и комната наполнилась звуками — моими. Мой голос, сорванный, хриплый, почти нечеловеческий, заполнил пространство. Я кричала. Просила. Молила.
Дед застыл. Он не мог дышать. Я видела, как напряглись его челюсти, как сжались руки в кулаки. Он не моргал — просто смотрел.
На видео были они — Демьян, Игорь, Артём. Ржали, как псы, тыкали меня ножами, били, как игрушку. Потом — палец. Он отлетел, как ненужная деталь.
Я уже тянулась выключить это, когда… дверь распахнулась.
Гордей. И трое мужчин. Его охрана.
Он стоял, как из стали. Ни звука, ни вздоха. Только смотрел. Его лицо обесцветилось, как гравюра. Он увидел меня — безжизненную, изломанную. Что-то в нём умерло в ту же секунду.
Он упал на колени, осторожно тронул моё лицо. А потом — прорвало.
— Арина… Аришечка, я пришёл… проснись, пожалуйста…
Он плакал. Не просто — сотрясался, как человек, у которого вырвали сердце. Повторял это снова и снова, каждую минуту, как мантру, как молитву без Бога.
А потом — тишина. Мёртвая.
Гордей поднял голову. Его глаза были уже не человеческие — багровые, звериные.
— Кто из вас это сделал?
И наступил ад.
Они молчали. Затаились. Переглядывались, как крысы, которых загнали в угол. Но в их глазах не было раскаяния — только страх. Жалкий, липкий страх. Они начали выталкивать друг друга под пули.
— Это Демьян! — сорвался Артём, лицо у него перекосилось. — Он хотел отомстить! Из-за Илоны! Он говорил, что Гордей увёл её у него!
— Врёт он! — заорал Демьян, побелев. — Это Артём! Он первый предложил! Сказал, она должна пострадать!
Их голоса налетали друг на друга, как хищные птицы, крича, каркая, рвали тишину в клочья. Но Гордей не слушал.
— Предатели, — прошептал он.
Его голос был тихий, почти ласковый. Такой же, каким он, бывало, говорил со мной раньше, когда мы сидели в кафе. Но теперь в этом голосе не было ничего человеческого. Только сталь.
— Схватите их, — приказал он телохранителям.
Мужчины подчинились. Молча, уверенно. Без жалости.
— Не бойтесь, — сказал Гордей, подходя ближе. — Они вас не тронут. Вас трону Я. А они — просто проследят, чтобы вы не сбежали.
И началось.
Он бил. Молча, целенаправленно. Как хирург. Без суеты, но с абсолютной яростью. Каждый удар — за меня. За мою кожу. За мою кровь. За мой палец. За мою смерть.
Они кричали, скулили, просили пощады. Но он не останавливался. Он как будто ушёл за грань. Там, где нет жалости. Там, где живёт только месть.
— Пожалуйста, остановись, — захлёбывался Артём. — Мне очень больно…
Гордей посмотрел на него так, как смотрят на мусор.
— А ей не было больно? — хрипло спросил он. — Ей не было больно, когда ты её бил? Когда вы отрезали ей палец? Когда она умирала?
Он подошёл к Игорю. Тот зажимал ухо, из которого лилась кровь.
— Нож, — потребовал Гордей.
Кто-то протянул ему. Он не дрогнул.
Он перерезал пальцы. Медленно. Один за другим. Без слов. Ровно. Как будто отрабатывал упражнение по скальпингу.
Я отвернулась. Не потому, что не могла смотреть. А потому что уже всё видела. Всё, что было ужаснее этого.
Когда крики стали уже не голосами, а хрипами, Гордей кивнул охране:
— В лес. Закопайте заживо. Проследите, чтобы не выжили.
Охрана без слов выполняла приказ под душераздирающие крики парней. Они вышли на улицу.
И всё. Тишина. Дом опустел. Только я и Гордей .
Он подошёл ко мне. Сел на колени. Обнял. И — снова заплакал. Беззвучно. Тихо. Как будто его сломали. Не в этот момент. А ещё тогда. В ту самую секунду, когда он увидел моё тело.