Он целовал меня в висок, в лоб, в щеку. Повторял: «Прости, милая, прости, что не пришёл раньше…»
И в какой-то момент я поняла: он бы пришёл. Если бы знал. Он бы пришёл.
Запись оборвалась.
Дед молчал. Он смотрел на экран, будто всё ещё был там, рядом с телом внучки, среди крови и обломков надежды. Потом он медленно выключил телефон и протянул мне.
— Знаешь, — сказал он глухо, — я ведь думал, что всё видел в этой жизни. Войну. Потери. Предательство. Но такого… я не видел никогда.
Он встал. Спина прямая. Глаза сухие. Лицо жёсткое.
— Теперь я с тобой, Аринка. До конца.
Я кивнула. Молча. В горле стоял ком, как камень.
Мы сидели в тишине. Только за окном стучал дождь. Такой же, как в ту ночь.
Счастья
Видео давно закончилось, но мы с дедом всё ещё сидели в тишине. Минут пятнадцать, наверное. Каждый думал о своём. Я вглядывалась в безмолвный экран, как будто могла найти там ответы, которых не было. Всё казалось неправдой. Словно кто-то поставил на паузу фильм, забыв сказать, что это — моя жизнь.
Если быть честной… я была в шоке.
Оказывается, Гордей тогда действительно пришёл, чтобы помочь мне. Он сразу выехал после моего звонка — по времени это было видно. Он мчался, он спешил, он... опоздал. Совсем немного. Совсем критично.
Но больше всего меня ошарашила его реакция.
Он плакал. По-настоящему. Беззвучно, судорожно, отчаянно. И то, как он убил своих друзей... Это — вообще за гранью. Без колебаний. Без попытки остановиться. Он просто резал их на куски. Лица, с которыми, возможно, делил бутерброды на школьных переменах, — он кромсал их, как будто от этого зависела его жизнь. Или моя.
Во взгляде Гордея не было ни грамма сомнения. Ни малейшего следа боли. Только ярость, вонзавшаяся в плоть.
— Кто этот парень? — наконец нарушил тишину дед.
Его голос прозвучал резко, будто разрубил ножом вязкий воздух комнаты.
— Мы раньше учились в одной школе… А теперь встретились в универе, — ответила я уклончиво. Я и сама знала, что это прозвучало глупо. Бессмысленно. И главное — недостаточно.
Дед не удовлетворился.
— А поподробнее? — он прищурился, не отпуская тему. — Этот парень из-за тебя убил троих людей и так отчаянно плакал… Ты не хочешь рассказать?
— Ну…
Я вздохнула и начала говорить. Всё сначала.
Наш переезд. Первые встречи с Гордеем. Как он вечно держался в стороне, но всегда был где-то рядом. Молча наблюдал, хмурился, резко вставал со скамейки, когда к ней подсаживались парни.
Я рассказывала деду всё — как мы сблизились, как он однажды принес мне книгу с заложенной запиской, как появлялся в самых неожиданных местах.
Я только упустила его странные прикосновения, поцелуи в коридоре, зажимания у раздевалки. Оно будто не вписывалось в картину, которую хотелось показать деду. Или себе.
Я рассказала и про то, как меня выгнали из дома. Нет, даже не выгнали — вышвырнули, как мусор. Под холодное, сухое «Собери вещи и уходи».
Рассказала, как оказалась в университете в чужом городе, с рюкзаком и двадцатью сомнительными рублями в кармане.
Дед молчал. И чем дальше я рассказывала, тем мрачнее становилось его лицо.
— Я убью их, — глухо сказал он, когда я закончила.
— Ты о чём? — не поняла я.
Он поднял голову, и в его глазах вспыхнуло что-то ледяное.
— Про твоих мразей-родителей, — стиснув зубы, процедил дед. — Знаешь, когда ты только родилась… Я сразу понял, что ты им не нужна. Ни отцу, ни матери.
Он замолчал на секунду, будто колебался, не ранить ли меня.
Но меня не за что было ранить. Я и сама всё знала. Мои родители всегда смотрели сквозь меня.
— Продолжай, — спокойно сказала я, кивнув.
— Так вот. Я тогда сказал твоим родителям: пусть пишут отказ. Я хотел тебя удочерить. Я бы вырастил тебя сам. Но они отказались. Им, видите ли, репутацию нельзя портить. Как будто это что-то святое.
И я сразу поняла, о чём он.
Репутация для моих родителей была религией. Они молились на чужое мнение.
Дома мы были чужими. Холодными. Иногда — злыми. Но стоило кому-то заглянуть в гости — и начинался спектакль. Мама изображала «мать года». Целовала меня в лоб, гладила по волосам, шептала напоказ:
> — Милочка, ты не устала? Может, отдохнёшь? Хочешь попить чего-нибудь? Котик, давай вернёмся домой, если тяжело…
Папа был холоднее. Его идеальная семья нужна была лишь как фасад для бизнеса. Женатый, с ребёнком — это надёжно, солидно, безопасно для сделок. Люди с «ценностями» доверяют другим людям с «ценностями».
> А что на деле?
Холодный дом. Пустота. Постоянное «не мешай», «не ври», «не позорь».
Я жила на подступах. Рядом, но не внутри. Всегда одна.