— Тебе что здесь надо? — спросила Катя с той особенной интонацией, от которой даже воздух казался колючим. — Что ты вообще тут делаешь?
— Я... я ваша новая одноклассница, — пробормотала я, чувствуя, как что-то горькое поднимается к горлу. От унижения, от страха, от бессилия.
Катя издала протяжный "ааа", будто играла в театр.
— Значит, одноклассница... — Она кивнула с фальшивой вежливостью. — Дам тебе один добрый совет, но в последний раз: забирай документы и проваливай. После того, что ты сделала, тебе тут никто спокойно жить не даст.
Я моргнула, не веря.
— Что же я сделала?
— Нахамила Гордею Горскому и подписала себе смертный приговор, — отрезала Катя.
— Кому? — переспросила я, не понимая, зачем так драматизировать.
— Господи, она ещё и глухая, — прошипела Катя. — Гордей. Горский. Тот самый, которому ты сегодня устроила сцену. Он — местный король. Его тут любят до тошноты. Даже директор — у него на побегушках.
— Эта школа принадлежит деду Горского, — вставил один из мальчиков, до этого молча наблюдавший за сценой.
— А он и его брат здесь — боги и судьи, — закончила Катя с ядом в голосе.
— Ты его унизила, и теперь — враг. Враг номер один, — продолжала она. — Его могут простить, если захочет. Но мы — нет.
Я почувствовала, как спина покрывается холодной испариной.
— Значит, теперь я... враг народа? — прошептала я.
— Да, — сказала Катя спокойно. — И травля будет не просто реальной. Она будет ежедневной. Изощрённой. Поверь, здешним извращенцам хватает фантазии.
Я сглотнула. Всё внутри сжалось.
— Кто такая Лиза Орлова? — вырвалось у меня. Имя, будто случайно услышанное в коридоре, всплыло в памяти.
Катя слегка вздрогнула и закатила глаза.
— О, Лиза... — Она даже усмехнулась. — Королева ада. Раз в полгода выбирает себе жертву. Превращает жизнь в ад — до последней капли. Последняя её жертва...
Она ненадолго замолчала.
— Последняя покончила с собой, — проговорила тихо вторая девочка.
— Почему никто её не остановил? — спросила я, и голос дрогнул.
— Потому что она — дочь директора, — сказала Катя буднично. — А Гордей — его любимец. У них всё схвачено.
— А та девочка... что с ней сделали?
Катя хмыкнула. Её голос стал ниже, тяжелее:
— Зажали в туалете. Отрезали волосы. Порезали лицо. Видео выложили в сеть. Жертву было видно, остальных — нет. Доказательств не нашли. Девочку начали травить и в сети, и в жизни. Итог — сама понимаешь.
Меня трясло. Настоящая дрожь, против которой не помогали ни дыхание, ни логика.
— Зачем?.. — прошептала я. — Зачем ей это?
— Потому что она может, — пожала плечами Катя. — А те, кто пытались вмешаться — стали следующими.
Я опустила взгляд. Всё это было настолько чужим, невозможным, неправдоподобным — и в то же время ужасающе реальным.
Катя резко встала, стул заскрипел.
— Короче, — бросила она, — проваливай. Мы не хотим оказаться следующими.
То что хуже травли
---
На большой перемене я направилась в столовую, чувствуя на себе пристальные взгляды одноклассников, от которых не было никуда скрыться. Их глаза словно прожигали меня насквозь, обнажая каждую трещинку моей хрупкой уверенности. Гордей и его свита неизменно занимали свое место — длинный стол у окна, залитый ярким, бескомпромиссным солнечным светом, который отражался в их лицах, придавая им царственную ауру. Я знала это заранее, так что шаги мои звучали по коридору ровно и уверенно, когда я подошла именно туда. Он сидел там, развалившись на стуле с той самоуверенной ухмылкой, от которой внутри всё сжималось и вместе с тем пульсировало непонятным, едва уловимым смятением.
Сердце стучало как молот, будто собиралось вырваться наружу, когда я приблизилась и, пытаясь собрать разбросанные по голове мысли в крошечный комок, попросила его отойти в сторону, чтобы поговорить. К моему удивлению, он встал без единого слова, не проявляя ни капли сопротивления, и пошел вслед за мной — словно был готов выслушать, но в глубине глаз светился явный скепсис.
— Ну? — спросил он спустя короткое молчание, прислонившись к холодной стене, руки сложены на груди. — Что ты хочешь? Говори быстрее, — добавил он с легкой насмешкой, — я не могу торчать с тобой здесь весь день.
Я сглотнула, ощущая, как голос дрожит от неуверенности и подавленного страха:
— Я… я хотела извиниться.