9 Глупышка
Спальный район дышал убогой затхлостью — прогорклый запах мусорных баков, дешевой жареной еды и пыльной безнадеги. Под корявым старым кленом, чьи голые ветви-когти царапали низкое серое небо, стоял он. Не сводя взгляда с третьего этажа. С третьего окна слева. Ее окна.
В кармане пальто скрипела пустая пачка. Он выкурил почти все, пока ждал. Пока наблюдал. Пепел въелся в кожу пальцев, но он не чувствовал холода — только знакомое, тягучее жжение нетерпения под кожей, будто рои муравьев под плотной тканью. Последняя сигарета. Огонь зажигалки на миг осветил обшарпанную стену общаги, кривую решетку на ее окне. Жалкая клетка. Такое место не для нее.
Ева.
Имя обволакивало сознание, как дым, — резкое «Е» и мягкий, почти ласковый выдох. Конфета, которую нужно раскусить, чтобы ощутить и сладость, и оскомину. Его Ева. Его перепуганная птичка в бетонной ловушке.
Глухая затяжка. Дым обжег легкие. В окне — тусклый отсвет ночника. Она там. Лежала. Он знал это. Чувствовал каждый ее вздох сквозь стены и расстояние, каждое движение под тонким одеялом. Она пыталась заснуть. Не могла. Он знал и это. Ее страх был липкой, живой тенью, которую он отбрасывал. Его тенью.
Телефон. Экран вспыхнул, слепя. Быстрое движение пальцем — нужное приложение. Изображение качнулось, затем стало четким. Камера. Крошечный глазок, вмурованный в трещину розетки. Он видел все.
Она лежала на узкой кровати, одеяло зажато под подбородком. Глаза — широко открыты, прикованы к потолку. Свет выхватывал мертвенную бледность щек, влажный блеск ресниц. Плакала. Опять. Глупышка. Дыхание было мелкое, рваное. Каждый вдох давался с усилием, каждый выдох отдавался мелкой дрожью. Он слышал его — тихий свист страха в давящей тишине комнаты.
Его взгляд скользнул по кадру. Стол. На нем — коробка. Его подарок. Аккуратная, картонная. Стояла ровно посередине, как он и оставил. Нетронутая. Абсолютно. Он был уверен — она даже не приблизилась.
Уголки его губ исказила холодная, беззвучная усмешка.
Испугалась.
Даже подойти побоялась. Его трепетная, нежная девочка. Как кролик, завороженный приближающейся тенью удава. Эта коробка была его меткой, его незримым присутствием. И она замерла, парализованная ужасом. Это… восхищало. Глупышка. Милая, бестолковая глупышка. Она не понимала, что сопротивление лишь распаляет. Что ее страх — это дурманящий аромат, сводящий с ума.
Он снова затянулся. Дым клубился в ледяном воздухе. Мысленно он вдыхал ее запах. Не духи, а саму ее. Чистоту кожи, смешанную со сладковатым, пьянящим оттенком страха. Он витал вокруг нее, как аура, сводящая с ума. Заставляющая пальцы непроизвольно сжиматься, а челюсти — впиваться друг в друга до боли. Дикое желание ворваться туда. Сейчас же. Высадить дверь. Вырвать ее из этой конуры. Окончательно присвоить. Сломать.
А ведь он пытался игнорировать ее, не замечать. Но стоило лишь увидеть ее, сидящую на тротуаре, с ее большими, пустыми глазами, смотрящими снизу вверх… И все. Осознание было молниеносным и острым — сдерживаться больше невозможно. Ее один лишь взгляд рвал в клочья всю его мнимую сдержанность. Он уже дважды был на грани, чтобы взять ее, грубо и окончательно. И дважды отпускал.
Терпение. Игра только начиналась. «Продолжим позже» Он обещал. И он сдержит слово. Она должна это понять. Каждое его слово отныне — закон.
Взгляд снова прилип к экрану. Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди, зарывшись лицом в подушку. Плечи мелко и часто вздрагивали. Снова плакала. Тихие, беспомощные всхлипы доносились через микрофон камеры, и он ловил каждый звук, каждый прерывистый всхлип.
Он докурил сигарету до горького фильтра, до боли в кончиках пальцев. Пепел упал на промерзшую землю. Он не отводил глаз от окна. От монитора. От ее сжавшейся фигурки. От нетронутой коробки на столе.
Ее «жизнь»? Ха. Никакой жизни без него для нее больше не существовало. Только ожидание. Только он.
Он с силой прижал окурок к грубой коре дерева, оставив черный, пахнущий гарью след. Пора было уходить. Но он еще постоит. Посмотрит. Послушает. Наслаждаясь каждой секундой ее абсолютной беспомощности.
Своей безраздельной власти.
Каждый ее вздох отчаяния был музыкой, а ее страх — самым дорогим вином.
10 Добрый
Солнце, бившееся в пыльное окно аудитории, казалось наглым. Оно захватывало каждую пылинку, превращая их в назойливые, мигающие точки. Я сидела напротив Марьи Степановны Петровой, и каждый ее взгляд из-под очков кромсал меня по живому. Очки делали ее глаза огромными и безжалостными.