Из бокового коридора, ведущего к выходу, резко выскочила Оля. Нарочито не глядя, она со всего размаху толкнула меня плечом.
— Ой!
Я пошатнулась, потеряв равновесие. Папка с конспектами выскользнула из рук. Листки –рассыпались веером по грязному полу коридора. Кто-то наступил на уголок страницы, оставив черный след подошвы.
— Ой, извини! — прозвучал фальшиво-сладкий голос сверху.
Я подняла голову. Оля стояла надо мной, руки на бедрах, губы растянуты в язвительной ухмылке. В ее глазах светилось чистое, неподдельное злорадство. Никаких извинений.
— Не видела тебя, серая мышка, — протянула она, растягивая слова. — Вечно под ногами шныряешь. Не разглядишь.
Громкий, наглый смех. Ее подруги тут же сомкнули кольцо вокруг нас, как стая ворон. Хихикали, смотря свысока на меня, ползающую по полу.
— Бывает, Оль, — сказала одна, закатывая глаза с преувеличенным сочувствием. — Мусор под ногами не всегда разглядишь. Особенно такой… невзрачный. Прям сливается с полом.
— Точно, — подхватила другая. — Надо смотреть под ноги внимательнее. А то споткнешься о чье-то… не красивое лицо.
Не поднимая глаз, сгребла последние листки, стараясь не видеть грязных отпечатков на бумаге. Руки предательски дрожали. Ком слез и гнева стоял в горле. Пыльная, униженная, прижимая помятую папку к груди как последнюю защиту. Постаралась выпрямить спину, сделать вид, что не слышу их едких комментариев и смеха, и шагнула к двери аудитории, не глядя на них. Их смех и шепот следовали за мной, как плеть.
Войдя в аудиторию, я почувствовала, как десятки глаз мгновенно устремились на меня. Шепот, который затихал при моем появлении, тут же возобновился с новой силой, гулкими волнами накатывая со всех сторон.
18 Грех
Шепот в аудитории был не просто фоном — он был пыткой. Лип к коже липкой паутиной, впивался в виски сверлящей дрелью. Каждое слово. Я сидела, сгорбившись над помятой папкой, но расплывчатые строчки конспекта плыви перед глазами, смешиваясь с обжигающим образом Олиного злорадства и грязным следом на бумаге.
Лектор бубнил что-то о кривых спроса, но до меня доносился лишь этот ненавистный шепот и оглушительный стук собственного сердца, отдававшийся в ушах тяжелыми ударами.
Я прижималась спиной к прохладной стене, стараясь стать меньше, раствориться в штукатурке, исчезнуть. Когда толпа, как один безликий организм, ринулась на обед, я увидела ее. Мила. Стояла у окна, залитая потоком осеннего света, неприступная и холодная, как айсберг. Она повернула голову. Наши взгляды скрестились — и время замерло.
В ее глазах не было ярости. Лишь разочарование. Леденящее, безразличное. И… жалость. Та самая, что унижает сильнее откровенной ненависти. Она смотрела на меня, как смотрят на жалкое, раздавленное насекомое, которое даже не стоит добивать. Потом, медленно, с преувеличенным, почти театральным усилием, отвела взгляд. Будто стерла меня с картины мира. Будто меня не существовало. Ее подруги, словно управляемые единым импульсом, отвернулись синхронно.
Это был тихий, сокрушительный удар под дых. Я замерла, ощущая, как почва уходит из-под ног. Этот взгляд… Он говорил громче любых насмешек. Он кричал, что я — ничто. Пустота. Комок слез, горячий и тугой, перекрыл горло. Не помня себя, я рванула прочь, по коридорам, пока не ворвалась в кабину туалета. Заперлась на щеколду, прислонилась лбом к ледяному кафелю, пытаясь остудить пожар внутри.
***
Я брела от остановки, чувствуя себя выжатой, как лимон. День вытянул из меня всю душу, оставив лишь пустую, ноющую оболочку. Механически подняла глаза на свою серую, обшарпанную пятиэтажку. И… застыла.
Из моего подъезда выскочил парень. Невысокий, щуплый, в темной толстовке с натянутым капюшоном, скрывавшим лицо. В его руке, сжатой в кулак, было что-то темное. Увидев меня, он резко дернулся, метнулся за угол и растворился в сумерках.
Холодный укол страха, острый и точный, пронзил меня. Что он делал в моем подъезде? Адреналин ударил в виски, и я почти побежала к двери. Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Ключ отскакивал от замочной скважины, пока наконец замок не щелкнул с оглушительным звуком. Я втолкнулась в подъезд. Пахло сыростью, старой краской и… ничем не примечательным бытом. Ни гари. Ничего тревожного.
Подъем по лестнице на третий этаж превратился в путь на эшафот. Каждый шаг отдавался гулким эхом в тишине. Вот моя дверь. Замок цел. Еще один щелчок.