Комната. На первый взгляд — нетронутая. Кровать. Стол. Шкаф. Все на своих местах. Но на столе…
Стояла она.
Картонная коробка. Новая. Изысканная. Глянцевая черная коробка, перевязанная широким алым шелковым бантом. И сверху, как жемчужина на черном, лежало наливное алое яблоко. Идеальное, глянцевое, безупречное. Оно было символом. Символом греха, искушения, падения.
Я замерла на пороге, ощутив, как весь воздух вырывается из легких. Он был здесь. Послание было кристально ясным. Красивым.
Горький опыт научил: игнорировать не значит спастись. Ноги, будто налитые свинцом, понесли меня к столу. Пальцы дрожали, развязывая скользкий шелковый бант. Он беззвучно соскользнул на пол. Я подняла тяжелую крышку.
Внутри…
На мягкой, алой, как кровь, подкладке покоилось нижнее белье. Черное. Изысканное кружевное. Полупрозрачное. Соблазнительные бретельки. Дорогое, видно сразу. Оно было усыпано мелкими, холодными на вид стразами, мерцавшими в тусклом свете комнаты тусклым, зловещим блеском. Рядом, аккуратно свернутые в тугой рулон, лежали черные полупрозрачные чулки. И поверх всего этого…
Наручники.
Тонкие, изящные, из темного матового металла. Не грубые полицейские, а… декоративные, почти красивые. И от этого еще более жуткие и неестественные. Рядом с ними лежал сложенный пополам листок плотной, дорогой бумаги.
Все мое нутро перевернулось, сжалось в тугой, болезненный комок. Отвращение, смешанное с леденящим ужасом, подкатило к горлу едкой волной. Я схватила записку, почти разорвала ее, разворачивая.
Надпись была четкой, безличной, выведенной ровным, бездушным почерком:
ХОЧУ ВИДЕТЬ ТЕБЯ В ЭТОМ ЗАВТРА.
Приказ.
Меня вывернуло. Я бросилась к раковине, согнувшись пополам, трясясь в судорогах пустого спазма. Слезы и спазмы душили, не принося облегчения. Мысль о том, чтобы остаться здесь, в этой комнате, на ночь, вызвала новый приступ тошноты. Не могу. Не останусь.
Бежать.
Рука сама потянулась к телефону. Пальцы, не слушавшиеся, с дрожью набирали знакомый номер.
— Макс? — Голос сорвался на шепот, хриплый от сдерживаемых слез. — Прости… Ты… Ты дома? Мне… переночевать у тебя сегодня можно? Пожалуйста.
— Ева? — Голос Максима мгновенно наполнился живой, неподдельной тревогой. — Конечно, можно! Что случилось? Ты плачешь?
— Нет, я… — Я сглотнула ком, стараясь звучать ровнее, нормальнее, но выходило только фальшиво. — Просто… неспокойно. Мы так и не поменяли замок. Я… я просто не могу тут ночевать сегодня. Боюсь их идиотских шуток. Можно я приеду?
— Естественно! — Он заверил горячо, и в его голосе было спасение. — Приезжай сейчас! Дверь открыта буду ждать. И не бойся, у меня тут тихо.
Облегчение, горькое и смешанное со стыдом за ложь, накатило волной. Один последний взгляд на черную коробку, на алое яблоко, на мерцающее кружево и я выскочила, захлопнув дверь с таким чувством, будто оставляла за ней не комнату, а зараженную, опасную зону.
Дорога к Максиму прошла в тумане. Я прижималась к холодному стеклу автобуса, видя не улицы, а это яблоко. Алое. Соблазнительное. Греховное. И холодный, матовый блеск металла наручников.
Максим встретил у двери. Его лицо, обычно спокойное, было сморщено от беспокойства.
— Ева! Заходи быстрее! — Он втянул меня в теплую, пахнущую печеньем и домашним уютом прихожую, и этот запах был противоядием от запаха страха. — Не переживай. У меня тут тихо. Соседи нормальные. Расскажешь, что там за соседи-козлы?
— Да так… — я махнула рукой, избегая его прямого, честного взгляда, сбрасывая куртку, будто сбрасывая с себя невидимую грязь. — Тупо шутят. Надоело. Спасибо, что приютил, Макс. Правда, выручил.
Он повел меня в маленькую комнату с раскладным диваном.
— Здесь поспишь. Чай? Или сразу спать?
— Чай бы… — сказала я, просто чтобы занять чем-то руки, чтобы они не дрожали.
Мы сидели на кухне. Я прижимала горячую кружку к ладоням, пытаясь выжечь из пальцев ледяной холод, сковавший их. Максим болтал о чем-то своем, пытаясь разрядить обстановку, вернуть меня в нормальность, которой больше не существовало.
— Кстати, мама звонила сегодня, — сказал он, отламывая кусок печенья. — Официально трудоустроилась! Наконец-то! Ты ж знаешь, она после школы долго искала что-то…
Я кивала, вгрызаясь в его слова, пытаясь зацепиться за эту нить обыденности, но у меня не получалось. Сквозь голос Макса прорывались другие звуки: шелест шелкового банта, гулкий стук сердца в тишине комнаты. Тетя Света. Повар в нашей старой школе. Добрая, вечно уставшая женщина, пахнущая булочками.