Чудовищем, которое не любит, не чувствует, но умеет присваивать. Присваивать жизни, волю, само право дышать без оглядки. И я была его самой ценной, самой сложной, самой ненавистной добычей.
Потому что я осмелилась убежать из-под его носа. Из своего же дома. Он — лицо с обложки, герой института и гроза студентов. И никто не знает, каким бывает его взгляд, когда он считает тебя своей.
Я прижалась лбом к холодному, дребезжащему стеклу, глотая воздух чужого утра. Поезд мчался вперед, увозя меня от кошмара. Но знала ли я тогда, что от таких кошмаров не убежишь по рельсам? Что чудовище не отпускает свою собственность просто так? Что этот побег – не конец страха, а только начало новой, еще более изощренной охоты?
Пока – нет. Пока был только стук колес, холодок стекла и хрупкая, дрожащая надежда на то, что там, на краю карты, где кончаются рельсы, начнется новая жизнь…
Открыв глаза, я мгновение ничего не понимала. Солнце уже катится к закату. Глухой грохот колес, запах пыли, пота и металла, жесткое сиденье, впившееся в бок... Где я? Память вернулась обжигающей волной: рюкзак на коленях, билет до «конечной», побег. Побег от него.
За окном мелькали чужие леса, серые от предзимья. Спасение. Но вместо облегчения в горле встал ком. Тот ледяной взгляд из сна, взгляд хозяина, оценивающего сбежавшую собственность, все еще висел в воздухе, невидимый, но осязаемый. Я сглотнула, пытаясь прогнать образ, и машинально прижала ладонь к холодному стеклу. Я смогла сбежать от него под предлогом работы… Вечером он уже все поймет.
29. Лебедь
— Ты нашел её?
— Блять, Демид я не волшебник если ты не забыл! — Прорычал мужчина на том конце трубки и и тяжело выдохнув сказал — Ты позвонил седьмой раз за три часа, успокойся и подумай куда она могла дется. У нее есть друзья?
Демид перевел взгляд с окна на избитого парня привязанного к стулу. Мелкий пиздюк молчал как рыба.
— Ищи, я позже позвоню.
Он сбросил вызов и посмотрел на ночной город. Куда ты подевалась, моя Ева?
— Я даю тебе последний шанс сказать мне куда могла уехать Ева.
— Иди ты нахуй псих! Ты урод моральный!
Шипел парень разбитыми губами дергаясь на стуле. Как же он достал его…
Демид толкнул стул и парень упал на свои руки заорав.
— Неправильный ответ. Давай я простимулирую тебя дать мне верный. У тебя ведь старший брат сейчас в органы попасть хочет? О, он очень хочет. А если у него найдут дома…. пару незарегистрированных стволов из которых грохнули несколько человек? Мне кажется он сядет на очень большой срок.
— Ублюдок…
— Полегче с оскорблениями пиздюк. Где. Моя. Ева?
— У матери…
Парень закусил губу и отвел взгляд. А Демид наклонился над ним и улыбнувшись сказал. — Ну вот, а мог бы сразу сказать и все бы обошлось малой кровью.
Он поднял его за футболку и разорвал кабельные стяжки на руках. А затем вышел под проклятья которые сыпались в спину.
В его голове сейчас стояло только одно - Его первая встреча с маленькой балериной… Он помнил её, как будто это было вчера.
Тень балкона была их укрытием. Холодным, пыльным, пропитанным запахом старого бархата и безнадежности. Они вросли в нее, втроем, как каменные истуканы, нависая над пропастью зрительного зала, где копошился жалкий, наигранный мир. Торнадо, Буря и Смерч. Тени среди теней. Свет со сцены лизал их кроссовки, не смея подняться выше.
Голос Бури прорвался низким гулом, едва различимым над шепотом скрипок:
— Мразь завелась в подвальных классах. Новеньких ломает. Первогодок.
Его слова повисли в дыму тяжело, как предзнаменование.
Торнадо чиркнул зажигалкой. Огонек вспыхнул, осветив на миг его каменное лицо — ни мысли, ни сомнения. Только привычная готовность. Он затянулся, выпустил струю дыма в полумрак.
— Откуда инфа? — голос был ровным, как лезвие. — Уверен, что не пиздеж? Обиженки могли накатать. Мечтали в кордебалет — не взяли.
Буря молча протянул телефон. Экран вспыхнул, ослепив их ночь белым адом. Торнадо наклонился. В отблеске экрана застыли его черты. Ни ярости, ни отвращения. Пустота. Та же пустота, что была и у Смерча, пока не наступало время действовать. Но картинка... Плетки. Наручники. Слезы, смешанные с тушью. И этот пьяный хохот... Он резал тишину даже без звука. Голос сволочи, записанный на видео, стал последним гвоздем.