Торнадо оторвался. Затянулся глубже, будто пытаясь дымом выжечь увиденное из глазниц.
— Понял. Действуем как всегда.
Смерч стоял, прислонившись к бархатной колонне, спиной к залу. Наблюдал за ними — своими орудиями. И вдруг... повернулся. Не по команде. Не из интереса. Что-то потянуло. Тишина, наступившая на сцене, или сдвиг воздуха. Рука сама поднеслась к губам — низкий, звериный присвист вырвался сам собой.
— Ты посмотри... Какая маленькая балерина.
Торнадо стряхнул пепел на дорогущий, замызганный ковер. Плевать. Его взгляд скользнул вниз, ленивый, равнодушный.
— Правда. Хрупкая, — бросил он, как о погоде.
Потом появился ОН. Преподаватель. Хлыщ в кричащем пиджаке. Маленький царь маленького ада. Ткнул указкой — раз! — и стайка белых птичек разлетелась. Осталась одна. Та самая. Маленькая. Казалось, дунешь — сломается. Тонкая талия, руки-веточки, белое облако тюля вокруг бедер.
И полилась музыка. Что-то щемящее. Скрипка. Или арфа? Неважно.
Мир... Мир просто рухнул. Осталась только сцена. И она. Эта хрупкая тростинка вдруг... взмыла. Стала Лебедем. Чистым, трагичным, неземным. Каждое движение — вздох, боль, отчаяние и невероятная сила. Внутри Смерча раздался ЩЕЛЧОК. Громкий. Твердый. Как сейф, захлопывающийся навек. Мысль ударила молнией, прошивая мозг: Моя. Хочу.
Музыка смолкла. Она замерла. Последняя поза. Весь зал застыл в немом выдохе. И тут — свист. Тихий, похабный. От Торнадо.
— Охренеть... Хороша, малявка! — его ухмылка была хищной, знакомой. — Смерч, глянь на этого ублюдка-то нашего. Преподавателя. Глаза на лоб. Готов слюнями ноги ей вымыть. Уж небось в башке давно разложил, как будет её гнуть на своем пошлом диване...
Он обернулся к Смерчу. Ждал. Слова. Знака. Смерч медленно, очень медленно отвел взгляд от её стройных, идеальных ног. Поднял глаза на Торнадо. Внутри бушевало. Ледяная ярость от видео с подвала. И... что-то новое. Дикое. Горячее. Нацеленное точно в этого пиджака внизу. В его грязный взгляд, ползающий по ЕГО балерине.
— Сегодня, — голос Смерча прозвучал тихо, но каждый слог падал, как камень в воду. — Эту мразь прокатим, Буря. До самого дна. Торнадо, — кивок в его сторону, — фургон. У нашего «клиента» сегодня... интимная встреча с совестью. Очень... болезненная.
Они растворились в тенях, как и пришли. Дым сигарет Торнадо еще висел в воздухе, как призрак.
Вечер. Складской район. Глухомань. Воняло гнилью, мазутом и страхом. Их «клиент» уже не был хлыщом. Пиджак висел клочьями. Лицо превратилось в кровавое месиво. Он хрипел, захлебываясь собственной кровью. Буря и Торнадо стояли статуями во тьме. Только огоньки сигарет выдали их присутствие.
Смерч наклонился. Вцепился в слипшиеся, окровавленные волосы. Рванул на себя. Хруст. Скулеж.
— Как звали? — вопрос вышел шепотом, ледяным. — Девчонку. Балерину. Ту, что ты сегодня в башке своей гнилой трахал. Как звали?
Мычание. Кровь пузырилась на губах. Смерч тряхнул сильнее.
— Ева... Вишневская... — прохрипел преподаватель, брызгая розовой слюной.
Ева Вишневская...
Имя обожгло сознание Смерча. Стало клеймом. Его клеймом.
— Слушай сюда, отродье. Ты её не примешь. Никогда. Откажешь. Любой ценой. Любой причиной. И если узнаю... — Смерч навис ближе, чтобы тот увидел в его глазах ту самую мертвую пустоту, что предвещает конец, — ...что тронул хоть одну девчонку после этого... Хоть мизинцем. Хоть взглядом...
Преподаватель затрясся, как в лихорадке. Животный ужас сковал его.
— ...я вернусь. И вырву твои жалкие, дохлые ручонки, падаль. Понял?
Тот закивал. Бешено, истерично. Глаза стали белыми шарами ужаса.
Смерч разжал пальцы. Тело рухнуло на бетон, бесформенным комком страха и боли. Он вытер ладонь о бедро. Повернулся. Пора.
Его шаги гулко отдавались по бетону. Он прошел мимо теней — своих теней. В глазах все еще плыл образ белого Лебедя. Хрупкого. Недосягаемого. Его. В ушах стоял тот щемящий мотив.
Мысли кружились, как стая черных воронов, заглушая все — и хрипы за спиной, и гул города, и привычный холодный гнев, твердя одно и то же:
Будет моей.
Он столько трудов вложил и сейчас он не отпустит её так просто.Тем более после того как присвоил.
Распробовал.
30 Лишняя
Я с содроганием нажала на звонок. Стараясь не думать о том, что мне сейчас скажут и как далеко меня пошлют. Дверь квартиры открылась с ленивым скрипом, и на пороге появилась она. Сонная, в застиранном халате, который когда-то был розовым, а теперь выцвел до бледно-серого.