Дура. Ни на что не приспособленная. Они эхом отозвались в голове, разрывая что-то внутри. Я всегда знала, что она меня винит — за отца, за свои жертвы, за мою неудачу.
Но услышать это так прямо… Слёзы жгли глаза, но я моргнула, не давая им скатиться. Не плачь. Не перед ней. Ты такая же, как твой отец. Он ушёл, бросил нас, и теперь я — копия его в её глазах. Ненужная, обременительная.
— Мам… мне некуда идти, — прошептала я, голос сломался на последнем слове.
Она покачала головой, её глаза были холодными, решительными.
— Значит, завтра ты пойдёшь искать работу и с первой зарплаты съезжаешь на съёмное жильё! Учись жить сама!
Её слова повисли в воздухе, окончательные, как приговор. Я кивнула, чувствуя, как мир рушится. Завтра. Спорить было бесполезно. Она уже решила.
— Я поняла, мам… — прошептала я, вставая. Ноги были ватными, как будто вся сила ушла на то, чтобы не разрыдаться.
— Вот и хорошо. Можешь ночевать в своей комнате, и раз уж ты теперь тут живёшь — домашние обязанности на тебе. Мы с Юрой работаем до поздна.
Она встала и ушла, не обняв, не сказав ничего тёплого. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, оставив меня одну на кухне. Я села обратно, обхватив себя руками, и наконец дала волю слезам.
31. Шанс
— Ох, Ева, как хорошо, что ты пришла! Я так тебя давно не видела, а ты все такая же тростиночка, мне кажется, ты даже похудела. Ну, проходи, проходи, давай обнимемся!
Я стояла в дверях знакомой студии, и Тамара Георгиевна, моя бывшая учительница, уже тянула ко мне руки. Её объятия были теплыми, крепкими, как в те времена, когда она поправляла мою позу у станка.
Я уткнулась в её плечо, чувствуя запах лаванды от её кофты и лёгкий аромат чая из кабинета. Студия не изменилась: те же зеркала от пола до потолка, потертый станок, стопки нот на пианино. Только теперь здесь было тихо, без смеха девчонок и стука пуантов по полу.
— Тамара Георгиевна, здравствуйте, — пробормотала я, отстраняясь. — Я… я просто зашла, думала, может, вы поможете с… ну, не знаю, с мыслями.
— Евочка, пойдём, мы с тобой чаю выпьем. Пойдём, пойдём со мной.
Она взяла меня под локоть, как всегда делала, когда хотела приободрить, и повела в свой маленький кабинет за сценой. Там стоял старый стол, заваленный бумагами, и электрический чайник, который она сразу включила.
— Это новый рецепт, клюквенный зефир, пальчики оближешь. Давай садись скорее, рассказывай, как там у тебя.
Я села, чувствуя, как слёзы подступают. Чашка с горячим чаем оказалась в моих руках, и я сделала глоток, чтобы не расплакаться сразу. Зефир был мягким, кисло-сладким, но я едва почувствовала вкус.
— Да как… — начала я, глядя в чашку. — Вот вернулась. В институте не прижилась, Тамара Георгиевна. Всё не то, всё чужое. А балет… балет я бросила, вы же знаете.
Она опустила взгляд, тяжело вздохнула, сжав пальцами свою чашку, и сказала:
— Да, Ева, ты знаешь, я понимаю. Я ведь кроме балета сама ничего больше не умею. У нас, спортсменов — мы же спортсмены, Ева, — у нас, как ты: либо учишься и не так много времени отдаёшь спорту, либо ты спортсмен и потом идёшь в спорт. А вот так вот, чтобы и там, и тут блистать, мне кажется, это не дано никому, Ева. И вот я до сих пор не могу понять, что им было в училище в твоём не так. Почему они тебя не взяли? Ты прекрасно танцуешь, я сама тебя тренировала. Я скорее поверю в то, что кто-то купил место для своей дочери, внучки, хрен знает кого, но в это я поверю больше, чем то, что у тебя нет таланта.
Её слова кольнули в самое сердце. Я всегда знала, что она верит в меня больше, чем кто-либо. Даже больше, чем мама. Мама видела во мне только свои несбывшиеся мечты, а Тамара Георгиевна видела талант. Настоящий.
— Ну раз ты не прижилась в институте, куда поступила, Ева, давай попробуем ещё раз. Как я говорила твоей маме: отправляй её с первым потоком поступающих, но нет, в рога упёрлась. Бриллиант, всё подождут. Ева, никто ждать не будет, в конце вагона… Всё, она вспоминает себя, думает, что если она приехала одна из первых и её поэтому не взяли, потому что все якобы придирались к ней, но я-то тебе скажу, Ева, я её ведь тренировала. Твоя мать никогда не была способна на балет. Слишком грубая и неуклюжая. Всё грезила этим балетом, уроки прогуливала, смотрела, как другие танцуют, всё обогнать всех пыталась, но нету у неё этой лёгкости, нет таланта. Она даже музыку не слышала никогда. Я помню прекрасно, как училась.
Я кивнула, глотая ком в горле. Мама всегда винила всех вокруг в своих неудачах, а меня заставляла жить её жизнью. “Ты будешь лучше, чем я”, — говорила она, а потом, когда меня не взяли, её разочарование было как нож. Она до сих пор не простила.