Демид рванул к ней, пальцы вцепились в ткань ее куртки, он потянул вверх, борясь с тяжестью воды и ее безвольным телом. Пальто мешало, цеплялось, но он сдёрнул его с нее одним движением, отбрасывая в сторону, и поплыл вверх, таща ее за собой.
Вынырнули вместе. Он жадно вдохнул, кашляя от воды, которая залила рот. Ева была без сознания, ее голова запрокинулась, лицо бледное, как снег.
Держись, солнышко, держись!
Он поплыл к берегу, одной рукой поддерживая ее голову над водой, борясь с течением, которое пыталось унести их. Каждый гребок был пыткой. Холод проник в кости, мышцы немели, но он не останавливался. Берег приближался. Грязный, припорошенный снегом, с корягами и мусором.
Наконец, ноги коснулись дна. Демид выволок ее на берег, упав на колени в снег. Она не дышала. Губы синие, грудь неподвижна. Паника ударила в голову, как молот.
Нет, только не это!
Он начал давить на грудь. Резко, ритмично, считая про себя. Раз, два, три… На живот – надавить, вытолкнуть воду. Она закашлялась, тело содрогнулось, изо рта хлынула вода, смешанная со слюной и грязью. Демид перевернул ее на бок, помогая откашляться, его руки дрожали – не от холода, от страха.
Живи, Ева, дыши!
– Демид! – крик Алана прорвался сквозь шум в ушах. Он подбежал, срывая с себя длинный пуховик, и набросил его на Еву, укутывая ее, как ребенка. Подхватил на руки, его лицо было сосредоточенным, без тени паники. – Держись, брат, пошли!
Демид встал, шатаясь. Холод впился в тело, одежда липла, как вторая кожа, но он не чувствовал ничего, кроме облегчения: она дышит. Гор подбежал следом, стягивая с себя куртку и накидывая ее на плечи Демиду.
– Давай быстрее, пошли! – рявкнул Гор, его голос был полон urgency. – Она в отключке, но жива. Нужно в тепло!
Они побежали к машине . Демид впереди, Алан с Евой на руках, Гор замыкающим. Демид распахнул заднюю дверь, Алан аккуратно положил Еву на сиденье, ее голова запрокинулась, но дыхание было хриплым, надрывным. Демид запрыгнул следом, прижал ее к себе, пытаясь согреть своим телом. Она была ледяной, как сосулька, и это рвало сердце на части.
– Гор, куда? – крикнул Алан, заводя мотор и врубая печку на полную. Горячий воздух хлынул в салон, но Демид не чувствовал тепла. Только дрожь Евы, которая передавалась ему, как электрический ток.
Гор уже копался в телефоне, его пальцы летали по экрану.
– Город в двадцати минутах! – отрезал он. – Там больница. Гони, Алан, на хуй правила!
Машина рванула вперед, визжа шинами по снегу. Демид прижимал Еву к груди, слушая ее хриплое дыхание, гладил по волосам, шепча еле слышно:
– Держись, солнышко… Держись, я здесь… Не оставляй меня…
Внутри бушевала буря. Вина, ярость на себя, на того урода на мосту, на весь мир.
Если бы не я… Если бы не погнался…
Но под всем этим – страх, настоящий, всепоглощающий страх потерять ее. Он крепче обнял, чувствуя, как ее тело дрожит в его руках, и молил, чтобы они успели. Чтобы она выжила. Чтобы у него был шанс все исправить.
36.Не отдам.
Тишина в палате была гнетущей, нарушаемой лишь монотонным писком монитора, отсчитывающего ритм сердца Евы. Демид сидел у койки, его мощная фигура казалась неуместной в этой стерильной комнате, полной запахов антисептика и страха.
Он не отрывал глаз от её лица — бледного, неподвижного, с трубкой, торчащей изо рта, и бинтами, скрывающими следы трагедии. Ева лежала там, хрупкая и сломленная, как фарфоровая кукла, которую он сам не смог уберечь.
Неделя. Семь бесконечных дней ада, где каждый час тянулся, как пытка. Демид не спал, не ел. Только сидел здесь, в этой комнате, где время остановилось. Его руки, обычно такие уверенные, теперь сжимались в кулаки, костяшки белели от напряжения. Внутри бушевала буря: вина, ярость, беспомощность. Это я виноват. Я погнался за ней. Я довёл до этого.
Дверь скрипнула, и вошёл врач. Мужчина средних лет в белом халате, с усталыми глазами за стёклами очков. Он подошёл к койке, проверил мониторы, сделал пометки в планшете, а потом повернулся к Демиду.
— Демид Владимирович, пришли последние анализы, — сказал он ровным, профессиональным тоном. — Всё в пределах нормы. Состояние стабильное. Показатели улучшаются.
Демид медленно поднял голову, его взгляд был тяжёлым, как свинец. Слово “улучшаются” повисло в воздухе, но не принесло облегчения. Только разожгло гнев. Он встал, его фигура нависла над врачом, заставив того инстинктивно отступить на шаг.
— Улучшаются? — голос Демида был хриплым, полным сдавленной ярости. — Она не дышит сама! Неделю висит на этих трубках, как… как кусок мяса! И вы называете это улучшением?