— К совершеннолетию доктор открыл нам тайну: он и сам психопат. Учил нас жить с этим: подражать эмоциям, чтобы не выделяться. Алан сорвался первым. Он встретил свою художницу, Катю. Избил парней, что приставали к ней в парке. Дело дошло до ментовки, родители замяли.Он стал одержим ею, не мог отпустить. Доктор сказал: найдите работу с высоким уровнем интереса, чтобы отвлекаться от рутины, иначе сорвемся и начнем куралесить. И он был прав. Мы срывались: импульсы брали верх, мы вредили без причины. Он учил нас подражать эмоциям людей. Ни один из нас не может испытывать эмоции как нормальные люди.
Я слушала, не дыша. Ни эмоций? Но его ревность, его «любовь» ко мне… Подражание? Это ранило, как нож. Он приподнялся, сел на кровати, посмотрел на меня внимательно, не отводя взгляда. Глаза были темными, глубокими, как бездна.
— Мы начали работать на заказ, — продолжил он. — Доктор свел с нужными людьми по своим контактам. Брали подряды на всякое отребье: насильников, убийц, воров, тех, на кого управы нет. Никогда не трогали невинных, Ева. Никогда. Это был наш кодекс, канал для импульсов, чтобы не срываться на случайных. А потом пришел заказ из той балетной школы. И я встретил тебя.
Он замолчал, его взгляд смягчился, но в нем была та же одержимость. Я вспомнила флешбэк: его слова о лебеде, о том, как увидел меня на сцене.
— Ева, я не мог позволить, чтобы эта мразь тебя тронула… Я как тебя увидел — себя потерял. Ты танцевала, а у меня сердце впервые с ритма сбилось… Ты одна в этот момент существовала там, на сцене. Я как с цепи сорвался. Не дал тебе шанса попасть в этот ад. Но я смог выбить тебе место в хорошем институте, на бюджет.
— Рядом с тобой… — прошептала я, голос дрожал.
Он кивнул:
— Да, рядом со мной. Смотрел издалека, держался как мог. До того случая в парке. Когда ты оказалась так близко… И все.
— Зачем ты меня так запугал, Демид? — спросила я, чувствуя, как слезы снова наворачиваются.
Он усмехнулся и произнес:
— Это казалось мне единственным шансом сблизиться.
— Глупость…
— Сейчас понимаю, что, возможно, был не прав. Но… ты была рядом.
Я молчала, переваривая. Психопат, но с кодексом: охотник на отребье, не на невинных. Его мир — тени, насилие, но с целью. И я в центре этого, потому что он «потерял себя» при виде меня. Чувства? Или имитация? Но глядя на него, раненого, открытого, я понимала: мне не все равно. Может, это и есть начало чего-то настоящего. Или конец. Я взяла его руку, здоровую, и сжала, не зная, что сказать. Он не отстранился, просто смотрел, и в его глазах мелькнуло что-то новое.
Надежда?
45. Твоя
Я вернулась в квартиру Демида, его «дом», который теперь казался мне смесью тюрьмы и убежища. Алан помог ему войти, поддерживая под здоровую руку, но потом ушел, бросив напоследок:
— Выздоравливай, Демыч. И не злись на Еву, она переживает.
Демид опустился на диван в гостиной, морщась от боли, и я увидела, как он осторожно устраивает перебинтованную руку. Синяки на его ребрах проступали сквозь тонкую ткань рубашки, а лицо было все еще бледным, с тенями под глазами. После всего, что он рассказал у Алана, я не могла просто игнорировать его состояние. Это было бы слишком жестоко, даже для меня.
Я села напротив, чувствуя, как внутри все еще бурлит от его признаний.
Психопат? Охотник на отребье? Это объясняло многое, но не все. Вспомнила его слова из прошлого: «Мы не трогаем мирных жителей». Тогда это звучало как угроза, но теперь… это был кодекс, канал для его импульсов. Я поняла: пора выяснить остальное. Если он правда такой, как сказал, то расскажет. А если нет, тогда я уйду, несмотря ни на что.
Но сначала — учеба. Я пропустила слишком много, и это давило, как камень на груди.
— Я хочу вернуться к учебе, — сказала я, глядя на него. — Завтра. Нагоню пропущенное.
Демид кивнул, но его взгляд был твердым, как сталь.
— Хорошо. Но я буду тебя отвозить и забирать. Сам.
Я покачала головой, видя, как он морщится, пытаясь сесть поудобнее.
— Нет, Демид. Ты в таком состоянии, тебе нужен покой, постельный режим, а не разъезды по городу. Я сама. Автобусом, как раньше. Или такси.
— Ни за что, — отрезал он, голос низкий, упрямый, с той ноткой, которая не терпела возражений. — Ты не поедешь одна. После всего, что случилось… Я не рискую. Тем более с этой рукой, я все равно за рулем справлюсь.