— Тебя били родители? — глажу его плечи.
— Отчим. Мать не вмешивалась никогда, просто смотрела, как он лупит меня и сестру.
— У тебя есть сестра? — неожиданно.
— Была. Повесилась.
Моя рука застывает в воздухе. Тимур хмурится и смотрит на стену за мной. Не хочу на него давить, очевидно, что ему неприятно это вспоминать.
— Мне жаль, что так… Извини, — целую его в грудь.
Мы продолжаем лежать в тишине, но чувствую, что Тимур напряжён. Глажу его по голове, массирую виски. Он периодически ведёт носом по моему лбу, целует.
— Я попал в малолетку в пятнадцать. Убил отчима. Он насиловал Регину, пока нас с матерью дома не было. Один раз я пришел с тренировки раньше и увидел всё. Дальше как в тумане, набросился на него, пиздил до тех пор, пока он в кашу не превратился.
Молчу. Просто смотрю на него.
— Мать даже на суде говорила, что Регина сама перед ним жопой вертела, вот он и не сдержался. А Регине всего восемь было, она ещё в куклы играла. Потом когда меня забрали, она повесилась на балконе. Оставила записку, что не может жить с позором, что я пострадал из-за нее. Дурочка, — хмыкает, но в глазах стоят слёзы.
— Почему мама решила, что Регина сама виновата?
— Ебанутая потому что. Всегда мужиков ставила на первое место. Толпами водила их домой. И если кто-то задерживался, то он становился для неё всем. На нас было похуй.
— А твой папа?
— Он был шахтёром, погиб на работе. Там что-то случилось в шахте и их засыпало. Я малой был совсем, если честно, даже лица его не помню.
Дышу медленно, чтобы не расплакаться.
— В малолетке жёстко было. Поначалу так совсем. Проверяли на прочность и старшаки, и администрация. Голодом морили. Били палками и цепями. Так и получил первые косяки на коже.
— Разве там не следят, чтобы дети не подвергались насилию? — привстаю на локтях.
— Смешная ты, девочка, — целует в лоб. — Там следят только за тем, чтобы из зверей сделать ещё более опасных и диких. Это выгодно.
— Кому? Там ведь… дети. Да, они совершили проступки, но они всё равно дети.
— Когда ты попадаешь туда, то перестаешь быть ребенком, Арина. У меня седина на висках появилась на второй месяц пребывания. Другие пацаны пытались руки на себя наложить, потому что их трахали старшаки и никто не заступался. И это не были дети, у них были безумные глаза стариков и сломанные жизни. Потом нас жгли утюгами, чтобы «воспитательные работы» провести. В малолетке ещё хуже, чем в колонии со взрослыми мужиками.
Опускаю голову на руки, слезы катятся сами собой. На скорой я видела кучу таких детей, которые освобождались из колонии для малолетних, и это… Действительно были звери. Они жили в подвалах, воровали еду и деньги. Постоянно все были физически травмированы.
— А потом, что? Ты вернулся домой? — поднимаю голову.
— Некуда было возвращаться. Я вышел мне было за двадцать. Мать не пустила на порог, сказала, не нужен ей сын душегуб. Она к тому времени уже пропитая вся была, через пару лет захлебнулась в своей рвоте и померла.
Прикрываю глаза. Какой лютый ужас.
— В малолетке с Мишаней сдружились. Я был из другого города, он позвал к себе сюда. У меня ни денег, ни работы, только паспорт и хреновая характеристика. Потому что приходилось драться и кусаться, чтобы не сломали. Они думали, что я отбитый, а я просто хотел выжить. На работу никуда не брали, образование только одиннадцать классов и то, где я их закончил? Здесь начал в подпольных боях участвовать, пошли первые деньги. Потом Миша с местными авторитетами договорился и нас взяли типа охраной. В разборках участвовали постоянно, впрягались. Ну и постепенно сами стали авторитетом обзаводиться. Так и пошло поехало, — вздыхает.
— А ты не хотел просто жить спокойно, как обычный человек? — сажусь по-турецки.
— Сначала я очень хотел есть, — опускает взгляд, — а потом когда понял, что сильно погряз в этом дерьме, то просто так уже было не уйти. Да и смысла не было. Семьи нет, детей нет. Держаться не за что, — кладет руку мне на ногу.
— А сейчас хочешь семью и детей?
Тимур смотрит на меня с грустью и какой-то… надеждой?
— Да, с тобой хочу семью. Очень.
— Но ты ведь понимаешь, что с таким образом жизни — это невозможно?
— Всё знаю, девочка моя, поэтому и начали двигаться в сторону закона, а не наоборот, — тянет меня на себя. Сажусь на него сверху. У Тимура темнеет взгляд, облизывается.
— Мне… жаль, что так сложилось в твоей жизни. Ты перенёс ужасные вещи, — целую его в щеку.
— Никто меня не смог сломать, а одна красивая хрупкая девочка поставила на колени, — прихватывает мою нижнюю губу зубами. — И знаешь, что? Мне это пиздец нравится. Хочу быть твоим, полностью, — хватает за волосы и притягивает к себе ещё ближе, — Чтобы одним воздухом дышать. Не отпущу тебя, Арина. Моя ты, моя девочка, — целует глубоко.