О, как сильно он заблуждался! Сердце Имоджен было разбито, но у нее оставались мечты, связанные с призванием, с творчеством, с работой на благо общества. Она решила идти своей дорогой, бороться с пороками, с социальными язвами, со злом, помогать обездоленным женщинам и детям. Этому делу Имоджен отдавала всю себя без остатка. Нет, она не защищала обездоленных в судах и парламенте, как это делали Дориан и Фара. Не помогала им с помощью закона, как Морли. У Имоджен были другие способы служить справедливости. Она тратила на благотворительность большие деньги, самоотверженно заботилась о своих подопечных, не жалея ни сил, ни времени. Имоджен хотела создать приют, в котором обездоленные могли бы найти убежище. Она мечтала подарить им то, что потеряла сама, – надежду.
Имоджен свято верила, что у каждого человека должен быть шанс начать все сначала.
Она и Коулу давала второй шанс, но он, к сожалению, не воспользовался им. Они были слишком разными людьми, и у них не могло быть общего будущего. Испытания, через которые прошел Коул, ожесточили его, сделали неуступчивым, агрессивным. А Имоджен тяжелая жизнь только закалила, научила ее быть благожелательной к людям и милосердной. Имоджен отчаянно оберегала свою новую жизнь от посягательств разрушить ее, поэтому она свято хранила тайны прошлого. По существу, из-за этих тайн Имоджен и рассталась с человеком, которого любила.
Она сделала свой выбор, расставила приоритеты.
Чувствуя физическое изнеможение и внутреннюю опустошенность, графиня наконец добралась до двери в спальню и, шатаясь, нетвердой походкой вошла в нее. Сделав несколько глубоких вдохов, она сбросила на пол разорванную ночную рубашку и направилась к умывальнику, на котором стоял таз. Налив в него воды из кувшина, Имоджен окунула губку, нашла мыло и начала мыться. Сначала она умыла заплаканное лицо, наслаждаясь прикосновением холодной воды к коже, затем обтерла шею и грудь. После этого Имоджен широко расставила ноги и помыла влажную от семени промежность.
Сейчас у нее не было сил думать о последствиях этого полового акта и переживать о том, что она могла забеременеть, хотя ее сердце тревожно сжималось в груди.
Отбросив губку, Имоджен повернулась к кровати. Простыни на постели были сбиты после беспокойного сна. В призрачном лунном свете комната казалась особенно уютной. На горизонтальных поверхностях белой изящной мебели всегда стояли вазы со свежими экзотическими цветами. Никогда прежде, до замужества, Имоджен не спала в таких красивых просторных комнатах.
Она вдруг подумала, что, несмотря на окружавшую ее роскошь, обречена спать одна в холодной постели, и из ее груди вырвались рыдания. Коул, этот упрямый, надменный, непреклонный, жесткий, невыносимый человек приносил ей одни несчастья.
– Мерзавец… – прошептала Имоджен.
Плача и проклиная Тренвита, она, шлепая по полу босыми ногами, подошла к гардеробу, рывком открыла его и достала свежую ночную рубашку.
Закрыв дверцы гардероба, Имоджен стала лихорадочно расстегивать крохотные пуговички на рубашке. По ее щекам текли слезы, застилая взгляд и мешая справиться с задачей. Наконец пуговицы на вороте были расстегнуты, и Имоджен подняла рубашку, чтобы надеть ее через голову.
– Нет, не надо, – раздался вдруг тихий мужской голос, и Имоджен оцепенела от страха. Это был не Коул. В следующую секунду вторгшийся в ее дом незнакомец приложил ко рту Имоджен носовой платок, заглушая ее возглас изумления и испуга. – Мне хочется, чтобы ты оставалась голой.
Страх Имоджен перерос в ужас, когда она поняла, что прижатый к ее рту и носу платок смочен хлороформом. Она сразу почуяла его характерный едкий эфирный запах.
Хлороформ использовался в больнице Святой Маргариты как мощное обезболивающее средство.
Имоджен задержала дыхание, у нее уже кружилась голова, взгляд туманился. Она могла в любой момент потерять сознание. Тем не менее Имоджен еще не утратила способность сопоставлять факты. Голос злоумышленника показался ей знакомым. Это был голос давнего друга, того, кто никогда не причинял ей зла.
– Вытри слезы, любовь моя, – прошептал он, прижимаясь к ее спине, как совсем недавно делал это Коул. – Я здесь, и теперь ты, наконец, моя.
Глава 25
Коул не на шутку разбушевался. Он крушил все на своем пути, пытаясь избавиться от страшной душевной боли. Его бросало то в жар, то в холод, кожу жгло, как огнем, и Коулу хотелось содрать ее, как кожуру с банана. Ярость испепеляла его изнутри.
Но одновременно он ощущал ужасающий леденящий душу холод, он сковывал его, как январский мороз, делал тело онемелым и ломким. Коулу казалось, что достаточно одного удара, чтобы он рассыпался на сотни осколков.