Анструтер слушал ее, не перебивая. Лишь его усы время от времени нервно подергивались.
Имоджен заплакала только тогда, когда заговорила о своих планах ограбить графа, о намерении взять у него деньги и передать большую их часть Изабелл. Остальные нужны были ей самой, чтобы скрыться из города.
В этом месте слезы ручьем хлынули из ее глаз. Это были слезы стыда, горя и беспомощности.
Когда она закончила свой рассказ, в комнате воцарилась тишина. Граф не сразу заговорил. Имоджен боялась поднять на него глаза. Она утаила от Анструтера свои отношения с Тренвитом, не упомянула о той ночи год назад, которую они провели вместе.
Девушка понимала, что если расскажет об этом графу, то окончательно упадет в его глазах.
– Который теперь час? – наконец снова заговорил лорд Анструтер.
Имоджен вскинула на него глаза.
– Что вы сказали, милорд?
– Я не могу сориентироваться во времени, – нетерпеливо произнес он. – Который теперь час?
Он показал на карманные часы, лежавшие на тумбочке, и девушка подала ему их.
– Еще очень рано, – пробормотал граф, а затем снова устремил взгляд на Имоджен. – Слушайте меня внимательно, мисс Причард, у вас есть выбор, я предлагаю вам два варианта развития событий.
Девушка затаила дыхание.
– Я отдам вам кошелек с деньгами, но предупреждаю вас, что вы с ним далеко не уйдете. Это первый вариант.
– А второй? – с замиранием сердца спросила Имоджен. Она понимала, что в этот момент решалась ее судьба.
Усы графа приподнялись в озорной улыбке.
– Второй вариант – вы выходите за меня замуж.
Глава 9
Лондон
Май 1879 года
Коулу хотелось выпустить стальное лезвие на пружине, которое скрывалось внутри его протеза, и перерезать горло Лайаму Маккензи, маркизу Рейвенкрофту. И не потому, что маркиз, его бывший командир, был врагом, а потому, что Коула раздражали его речи. Каждое слово маркиза, словно кислота, разъедало душу Коула и капало в ту пустоту, где когда-то было его сердце.
– Я говорю тебе, Тренвит, эта девушка как будто никогда не существовала, ее следы невозможно обнаружить. – Темноволосый шотландец налил себе виски из хрустального графина, стоявшего на полке буфета в кабинете Коула. – Если бы я плохо тебя знал, то подумал бы, что эта девушка пригрезилась тебе во сне. В страшных условиях плена нужны позитивные эмоции, вот ты и придумал себе образ идеальной женщины, чтобы не рехнуться в аду. Но поверь, я сразу отмел эту версию! – поспешно заметил маркиз, опасаясь вспышки гнева Коула.
Коул отвернулся и расстегнул несколько верхних пуговиц рубашки, пытаясь скрыть эмоции. Герцог не желал, чтобы его приятель видел, в каком отчаянье он находился. Но куда же пропала Джинни?
– Она словно призрак, – признался Коул. – Три года прошло с той ночи, когда мы…
Он замолчал и подошел к окну кабинета. Раздвинув шторы, Коул уперся правой рукой в раму, стараясь не смотреть на свое отражение в стекле.
– Это было так давно, – пробормотал Рейвенкрофт. – Зачем ты мучаешь себя, занимаясь безнадежными поисками малознакомой девушки?
– Возможно, я привык к пыткам, и теперь мне их недостает, – глухим голосом произнес Коул. Перед его внутренним взором вставали картины прошлого. – Я пережил ад, а Джинни показала мне, что такое рай. Она так прочно врезалась в мою память, что даже враги не смогли вытравить ее образ. Джинни все еще живет в моем сердце. Но время от времени мне в голову приходит мысль, что эта девушка была наваждением, сладкой грезой, что она не существовала в реальности. И еще меня смущает одно обстоятельство. Я давно уже ищу ее, но боюсь, что если она пройдет мимо меня на улице, я вряд ли ее узнаю.
Джинни, красавица с иссиня-черными волосами, возможно, действительно была всего лишь призраком, порождением его больной фантазии. Коул пытался припомнить черты ее лица, но они расплывались. В ту ночь он слишком много выпил, а в спальне царил полумрак… Только осязательная память сохранила воспоминания о ней, о ее хрупком нежном теле. Ее кожа цвета лунного сияния была мягче индийского кашемира. И еще Коул помнил, что у Джинни были огромные лучистые глаза, которые выражали доброту, желание, страх, любовь. Но почему он не помнил, какого они были цвета? Джинни была сильно накрашена в тот вечер… Возможно, все дело в этом.
Коул помнил сладкую дрожь в ее тихом голосе, в котором слышалось не осуждение, а сострадание. Как он нуждался в нем сейчас! В ту ночь Коул узнал, что такое душевный покой, дружеское участие и истинная любовь.
Внезапно на улице раздался шум. Эти звуки вернули Коула к действительности. Он увидел в саду соседнего дома его хозяйку, которую сильно недолюбливал. Женщина визжала, как сумасшедшая, приседала и делала какие-то нелепые движения, похожие на па странного танца. До этого она мирно рисовала, сидя за мольбертом. Теперь мольберт с холстом был перевернут, а плетеный стул лежал на боку. По-видимому, дама вскочила в панике, круша все на своем пути. Она опять неистово завизжала – то ли звала на помощь, то ли издавала боевой клич, – схватила свернутую в трубочку газету и начала дико махать ею в воздухе.