Я кривлюсь от таких подробностей, и наспех засовываю в рот кусочек лимона, лежащий на краю тарелки. Тео не замечает, смотрит в сторону, словно пытаясь понять самого себя.
—Тебя пугает твоя жестокость? – снова задаю наводящий вопрос.
Тео качает головой.
—Жестокость — это то, что нам с Андреа заложил наш дед и отец, - произносит шатен, и достает пачку сигарет из кармана, но потом резко убирает ее, искоса глянув на мой живот, —не хочу травить будущего Романо.
Я улыбаюсь, и приятное тепло греет мне душу. Невозможно не радоваться тому, как бережно и трепетно такой жесткий и импульсивный парень, живущий в мире крови и смерти относится к своему будущему племяннику.
—Давно ты ощущаешь это странное чувство? – не унимаюсь я, желая знать, что кроется под маской шутника-убийцы, любящего секс и виски.
—С того самого момента.
Я изгибаю бровь, и поджав под себя одно колено, продолжаю смотреть на Теодоро, ожидая полного рассказа. Что-то мне кажется, что это связано с его детством. История со шрамами Андреа, и огромным рубцом Тео заставляет меня ненавидеть уже мертвого Вито, что так отвратительно относился к своим детям. Мои родители тоже не ангелы, но этот – просто демон.
—Я помню ее голубые глаза, - шепчет Тео еще тише, чем до этого, —как она смотрела на меня, и кивала, чтобы я ушел, но я не сделал этого.
—Кто она? – я двигаюсь ближе, чтобы лучше слышать голос.
—Амелия, - на выдохе проговаривает Теодоро, и я обращаю внимание на то, как он сжимает бутылку в руке все сильнее, —я знаю только ее имя. Ее звали Амелия. Отец вырезал ей сердце на моих глазах. А перед этим отрезал ей пальцы, и засунул руку в мясорубку.
Тяжелый вздох срывается с моих губ, когда я слышу все это. Сердце сжимается несмотря на то, что я даже не знаю ту, с кем это сделали.
—Она кричала, чтобы я ушел. Молила отца выгнать меня с той квартиры, чтобы ребенок этого не видел, но он был непреклонен. Эта девушка была невинной, лишь являлась сестрой кого-то из наших врагов. Я все еще помню, как отец доставал сердце из ее груди, кровавые нити тянулись из нее, а голубые глаза так и остались открытыми, - его шепот превращается в хрип, а я в полном ступоре не могу вымолвить и слова, —мне было десять. Задолго до того, как я начал резать Андреа, когда нас заставил отец. С того момента мне кажется, что я создан для того, чтобы измываться над людьми. Превращать их в фарш. Орудовать не пистолетами, а ножами и тесаками, что при хорошей заточке разрубают кости.
Мое дыхание приостанавливается, а руки становятся ватными, когда я кладу их на плечо Теодоро. Он молча смотрит в темноту, а я не знаю, что сказать. Десятилетний ребенок, увидевший извращенную смерть невинной девушки, переживший стресс. Можно ли вообще жить с такими воспоминаниями, и остаться психически здоровым? Боль обволакивает мое сердце после признания Тео, и мне хочется обнять его, но тело словно онемело.
—Почему нельзя стереть память, и забыть ее голубые глаза? – тихо говорит Теодоро, и поворачивается ко мне, —они появляются каждый раз в моих снах, когда я убиваю. А я убиваю слишком часто, Элиза.
Я все же нахожу в себе силы, и обнимаю парня, нежно проводя рукой по его затылку. Его руки смыкаются на моей спине, и Тео тяжело вздыхает.
—Ты единственная, кто знает об этом, - вдруг шипит Теодоро, —всех остальных я убил. Даже отца.
Мои глаза расширяются от удивления, но я не отстраняюсь от Тео. Когда мы говорили с Сицилией, она сказала, что их отец умер от сердечного приступа.
—Почему ты не рассказал об этом Андреа? – спрашиваю я, продолжая поглаживать волосы Теодоро.
—Потому что не хочу, чтобы он винил себя еще в чем-то. С момента, как мой отец почти вскрыл мне грудную клетку, Андреа то и дело, что винит себя, что не уследил за мной. Он слишком дорожит семьей, и это губит его.
Мотнув головой, я пытаюсь выбросить из головы те страшные мысли, и двигаюсь к шкафу. Теодоро пережил ужас, и сейчас это душит его, вина за поступок отца грызет его, и он тяжело переживает это. Он ведет себя, словно все хорошо, но я единственная, кто знает, что творится за завесой.