Она нажимает на курок, и я усмехаюсь, Адамо продолжает сверлить меня гневным взглядом, будто все так, как и должно быть. Эта маленькая, светловолосая леди слишком уверена в себе, и даже не дергается, когда я делаю шаг вперед, и мое плечо упирается в дуло пистолета. Ей стоит нажать на спусковой крючок, и пуля пройдет сквозь меня, но я вижу, что она слишком умна для того, чтобы стрелять во врага, пусть даже и на своей территории. Именно сейчас я осознаю, почему семья Тиара славится хаосом вокруг себя, и почему кровь их женщин так же жестока, как и у мужчин.
—Мой тебе совет, - бесстрашно произносит она, и наконец опускает оружие, а затем делает шаг назад, давая возможность Адамо поравняться с ней, — никогда не говори в моем присутствии о том, что мой Дон слаб. Никогда. Иначе в следующую встречу пуля из Беретты вылетит так быстро, что ты не успеешь моргнуть.
—Даже если это правда? – подначиваю я, несмотря на видимую агрессию, исходящую от двух людей напротив меня.
Я не боюсь. Во мне есть страх лишь только для того, чтобы сеять его вокруг.
—Будь это правдой, я бы не упиралась дулом пистолета в твое плечо, - уверенно говорит девушка, — будь это правдой, ваша семья бы не приехала сюда оправдывать вашего дядюшку за гребаный взгляд на мою мать.
Она резко разворачивается, и двигается ко входу в ресторан, не дожидаясь ответа от меня. Ее гордая походка и убийственно красивые волосы оставили отпечаток в моем разуме. Гребаная гордыня движет этой леди, и как же, черт возьми, это круто выглядит. Женщины за пределами Каморры куда активнее и смелее. Куда привлекательнее.
Глава 6.
Elisa
Боль – она не уходит. Проходит день, проходит второй, и ты вроде бы стараешься не обращать на нее внимания, но тянущиеся нити из глубин сердца, из вечно кровящих ран, мешают жить.
Я снова просыпаюсь с ощущением пустоты, с бездонным океаном внутри, с обезумевшим чувством боли. С момента объявления Фелисой дня свадьбы, моя душа не на месте. Я продолжаю днями думать о Даниеле, о его безумно красивой улыбке, о том, как он будет целовать мою сестру. Продолжаю засыпать с мыслями о нем, с мыслями о несбыточных мечтах, с мыслями о своем несостоявшемся счастье.
Я выхожу из новой спальни, которую мне выделили в целом крыле, которым владеет Алессандро, и направляюсь на кухню, в надежде, что в столь раннее время вся моя семья спит, и мне не придется обсуждать с ними свое подавленное состояние. Налив себе стакан воды, я делаю глоток, и поворачиваюсь к окну, наблюдаю за тем, как наш садовник Крейтон стрижет газон, и живет обычной жизнью. Шорох позади заставляет меня обернуться, и я сталкиваюсь взглядом с дядей, что уже в своем выглаженном костюме собирается покинуть особняк.
—Жизнь моя, - мягко произносит Алессандро, затем кратко целует меня в висок и тоже берет графин с водой.
Его вид сегодня был не таким, как обычно. Будто он был чем-то обеспокоен, что не свойственно ему, и его холодным эмоциям. Я делаю еще один глоток, и наклоняю голову, оглядывая дядю.
—Ты в порядке? – интересуюсь я, прежде чем сесть на подоконник, и поправить свое домашнее платьице.
Наши отношения с Алессандро с годами не менялись, и я безумно любила дядю за то, что он всегда был открыт, всегда был готов поддержать, подарить любовь, на которую, к сожалению, был скуп мой отец.
—Да, - коротко отвечает дядя, и осушает залпом стакан воды, а затем упирается ладонями в столешницу, и вздыхает. Тяжело вздыхает, — только вот ты не в порядке. Меня тревожит именно это.
Я хмурюсь, будто не понимаю, о чем он говорит. Мне не хочется обсуждать это. Мне не хочется лезть в рану, не хочется ворошить ее, не хочется делать ее больше. Проклятье. Я прикусываю нижнюю губу, и отвожу глаза, но чувствую, как Алессандро следит за мной своими голубыми.
—Я буду в порядке, - говорю я, но еще сама не уверена, является ли это правдой, смогу ли я быть в порядке, — тебе не о чем беспокоиться.
—Есть ли смысл страдать из-за того, чего уже никогда не будет? – эта фраза бьет меня под дых, и я стискиваю зубы сильнее, прокусывая собственную губу до крови.
Дядя как никто другой знал, насколько болезненной для меня стала эта тайная любовь. Это ощущение, когда ты не можешь кричать о бабочках в животе, когда не можешь прикоснуться к предмету обожания, когда не можешь быть с ним рядом, когда захочешь, когда не можешь любить, потому что нельзя.