—Я вернусь, когда семья соберётся лететь домой, - заявляю я, не желая вступать в спор с Фелисой в общественном месте, на виду у десятков людей, — можешь перестать играть в заботливую сестру хотя бы здесь.
Фелиса облизывает нижнюю губу, и широко улыбнувшись, поправляет свою чёрную шляпу на голове, пытаясь вести себя непринуждённо, что у неё очень плохо получается. Сейчас она должна была плакать над своей любимой бабушкой, что умерла пару дней назад, но почему-то она решила проследить за мной, пока вся семья скорбит по усопшей. Если говорить обо мне, то бабушка Патриция была для меня пустым местом, не более. Она никогда не любила меня, и я не была близка с ней так, как была Фелиса, поэтому моя прогулка по городу во время прощального обеда была оправданной.
—Не заставляй меня звонить отцу, - сквозь улыбку, произносит Фелиса, и я смеюсь, громко, демонстративно, привлекая внимание, чтобы моя сестра наконец оставила меня в покое и дала возможность побыть наедине со своими мыслями, — останови свой буйный характер хотя бы в день похорон бабушки.
Сестра останавливается, пытается сдержать себя и свою импульсивность при людях. Кровь в моих жилах закипает, а очередь уменьшается, от чего я злюсь ещё больше. Сцепив зубы между собой так сильно, как могу, я беру руку сестры в свою, и смотрю в ее глаза своими зелёными.
—Фелиса, возвращайся к семье, я буду в аэропорту к нужному времени, - спокойно говорю я, хоть и внутри меня уже бушует цунами. Я была готова вцепиться ей в глотку из-за ее навязчивости, но не могла, и не потому, что она моя сестра, а потому что вокруг было слишком много людей, чьи телефоны уже исподтишка вели съемку. Если такая ссора дойдет дот СМИ, мне несдобровать, — не заставляй меня устраивать шоу-программу для любителей боевиков.
Ответа от Фелисы мне ждать не пришлось, через секунду после моей реплики в кофейню влетают люди отца в своих выглаженных, чёрных костюмах, и невзирая на мирную обстановку, грубо хватают нас с сестрой под руки, буквально выволакивая нас из помещения, от чего я была вне себя от ярости. Такое поведение подчиненных отца раздражало меня не на шутку.
—Отпусти, - пока что спокойным тоном проговариваю я, поворачиваясь к мужчине, что вцепился в мое плечо с такой силой, будто собирался выводить огромного мужчину, а не хрупкую девушку, весом в шестьдесят килограммов, — отпусти, сказала.
И мне снова никто не подчиняется, так же, как и уже кричащей от негодования Фелисе, которую запихивают в бронированный, тонированный бус, отправленный отцом за нами. Иногда мне хочется выкинуть свой уже седьмой телефон за год, куда папа постоянно устанавливает GPS - маячки, дабы следить за семьей в любое время суток. Его надзор иногда кажется повадками маньяка, и никто не может побороть в нем эту глупую привычку, ведь не дай бог кто-то скажет слово против самому Карлосу Тиара.
—Собери свои руки, ублюдок, - уже сквозь зубы шиплю я, буквально падая на сиденье автомобиля, — дайте мне доехать до Чикаго, я вас четвертую, сукины дети.
Ощущение чужих рук на себе я воспринимала как грязь, пыль, что-то мерзкое и неприятное, и как бы я ни говорила об этом папе, он продолжает подсылать своих людей с приказом затащить меня куда-либо. Папа именно тот человек, который не понимает просьб, слез и мольбы, а еще больше он не понимает извинений, поэтому, когда его дети становятся в чем-то виноваты, начинается настоящий хаос. С кровью, криками и оружием.
—Сейчас папа устроит весёлые поминки, - усмехаясь, говорит Фелиса, присаживаясь поудобнее на месте, уже не злясь на происходящее, потому что этим тут уже никак не поможешь.
В момент, когда Арнольд — наш с сестрой телохранитель, стал говорить по телефону о том, что мы уже скоро будем на месте, я жалею, что вообще прилетела в Спрингфилд на ненужное мне мероприятие. Если бы я осталась дома, возможно, мне бы удалось избежать гнева отца и всей истерии, что будет происходить в нашем семействе через полчаса. Как бы я ни уважала главу своей семьи, моя ненависть к нему будет присутствовать в моем сердце всю жизнь, чтобы он ни делал. Он заставил маму вырастить нас с Фелисой черствыми, яростными девушками, объясняя это тем, что по-другому в этом мире не выжить, но почему же другие живут со счастьем и радостью в сердце, а мы грызём друг друга каждый божий день только потому, что кроме злости ничего не можем испытывать? Я виню его в каждом своём недостатке, а больше всего виню в том, что не могу быть с тем, кому принадлежит мое сердце.