— Нет, тётушка, — опять солгала я, чувствуя, как каждое слово словно высекает на моей душе новую рану, — мы почти не пересекались с ним за эти два дня, он видел меня только в момент моего приезда.
О Боже, если бы она только знала! Если бы знала, как его руки обнимали меня, как его губы касались моих, как мы были близки к тому, чтобы…
— Надеюсь, ты не лжешь мне, — ответила леди Санрен, и её глаза, холодные как сталь, будто видели меня насквозь. — Как всё-таки не вовремя разболелась эта клуша. Так и знала, что на неё нельзя положиться, — с досадой выговорила моя тётя о своей сестре.
— Сейчас ты должна пообещать мне, что выкинешь из памяти любые мысли о том, что произошло с тобой за последние два дня!
Я чуть не рассмеялась от абсурдности этого требования. Выкинуть из памяти? Легче вырвать собственное сердце из груди.
— Конечно, тётушка, — сказала я, зная, что это невозможно. Эти воспоминания теперь будут со мной всегда, до последнего вздоха.
— Можешь идти к себе, Ариана, и помни, что ты только что мне пообещала. Если всё-таки надумаешь кому-то проболтаться, вспомни о своём отце, и благодаря чьей милости он имеет крышу над головой, и средства на свои причуды.
В том, что леди Санрен скатится до угроз, я даже не сомневалась, но я не думала, что моему отцу действительно что-то угрожает. Ведь я собиралась исчезнуть для этой семьи навсегда, а если каким-то образом всплывёт правда о незаконнорожденности Белинды, леди Санрен уже будет не до мести моему отцу. В том, что лорд Санрен не простит ей измены, я не сомневалась. А в гневе мой дядюшка был страшен.
Зайдя во флигель, я сразу поднялась в мансарду к своему отцу. Он что-то увлечённо записывал в свою рабочую тетрадь и даже не заметил моего появления. Мой дорогой, рассеянный папа, вечно витающий в облаках своих научных грёз.
— Здравствуй, папа, — тихо проговорила я, и мой голос дрогнул от нежности и боли.
Отец поднял взгляд от своих записей и рассеянно улыбнулся, словно не сразу узнал меня.
— Ты уже вернулась, дорогая? Выполнила поручение своей тётушки?
— Да, папа, но я ненадолго. — Моё горло сжалось от боли. — Мне предложили работу в столице, компаньонкой у милой пожилой дэллы. Я согласилась.
Ложь срывалась с моих губ так легко, что я сама себя ненавидела в этот момент.
— Как же так, дорогая, зачем тебе уезжать, мы тут так замечательно устроились, ты можешь быть компаньонкой у своей кузины, мы же одна семья… — отец явно был растерян. Он так не любил, когда в его привычном мире что-то менялось.
— Хотя, там всё же столица, много приличных молодых дэйлов, а тебе всё же нужно устраивать свою жизнь…
На мои глаза навернулись слёзы. Мой бедный, добрый отец. Как больно мне обманывать его. Как мучительно осознавать, что, возможно, я вижу его в последний раз.
— Да, папа, эта милая дэлла, у которой я буду компаньонкой, обещала непременно познакомить меня с хорошими кавалерами.
Я перевела дыхание, чувствуя, как ком в горле становится всё больше и больше.
— Но, к сожалению, мне нужно ехать к ней прямо сейчас. Я ещё успеваю на вечерний поезд. Я заезжала домой, чтоб рассказать тебе об этом, и сказать, что непременно напишу тебе, как устроюсь, — я наклонилась к отцу и крепко его обняла, вдыхая родной запах книжной пыли и чернил, — Я приеду навестить тебя при первой же возможности.
“Если такая возможность когда-нибудь представится”, — горько добавила я про себя.
— Так ты уезжаешь прямо сейчас? — он смотрел на меня, словно не понимая.
— Да, папа.
— Как жаль, а я так хотел рассказать тебе о своих последних наблюдениях… — отец суетливо зашарил в ворохе бумаг, наваленных у него на столе.
— Ты непременно расскажешь мне о них в мой следующий приезд, папа, — я из последних сил сдерживала слёзы, комок в горле душил меня, — а я должна идти собираться.
— Конечно, иди, дорогая, а я пока закончу один интересный расчет, ты не поверишь, что я обнаружил, — отец опять уткнулся в свои записи, бормоча что-то под нос.
Я в последний раз взглянула на него, запоминая каждую морщинку на его лице, каждый седой волосок в его растрёпанных волосах, и вышла из комнаты, едва сдерживая рыдания.
Спустившись вниз, я зашла в свою спальню. На стуле была аккуратно сложена одежда, в которой я ходила до поездки в Савард. Я с горькой усмешкой взглянула на неё. Неужели это ветхое тряпьё в самом деле моя одежда? Как я могла носить такое бесформенное и убогое платье? Оно казалось мне теперь одеждой совершенно чужого человека.
Я в последний раз взглянула на себя в зеркало туалетного столика; мягкий бархат подчеркивал белизну кожи; шляпка с перьями кокетливо сидела на блестящих волосах, уложенных в сложную прическу; плотно облегающий жакет на пуговицах подчеркивал все линии и изгибы фигуры; талия казалась совсем миниатюрной над широкой юбкой с мягкими складками. Я на секунду закрыла глаза, а потом снова открыла, чтобы бросить на своё отражение последний взгляд.