Прячу голову под подушку, мечтая перенестись из нашей квартиры за сто километров и не слышать этих ужасных скандалов.
Но крики всё нарастают и нарастают. Даже сквозь подушку слышны мамин плач и грохот. А когда мама вскрикивает, меня подкидывает на диване и выносит в комнату. Квадратными глазами смотрю на родителей.
Отец сжимает свою ладонь, а мама держит в руках черенок сломанной швабры. Вторая её часть валяется под ногами отца.
— Ты! Ты… Ты как посмела?!
Он даже не выкрикивает, а вышёптывает, но его тихий голос практически гонгом звучит в наших ушах. Мама бледнее обычного. Вскидывает подбородок и прямо смотрит на своего мужа.
— Посмела! Посмела, потому что так нельзя! Когда ты уже поймёшь, что твоя семья — это живые люди? Когда вы с Серафимом начнёте об этом думать?!
В её короткой речи столько отчаяния, на грани истерики! Я сжимаю кулаки и подбираюсь к маме, готовясь её защищать. Она права: хватит. Хватит уже терпеть домашнюю тиранию! Хватит прогибаться и давать обращаться с собой, как с вещью.
— Ааа, и ты здесь, доченька? — отец делает вид, что только замечает меня.
Хотя я руку могу дать на отсечение, он моё присутствие почувствовал сразу.
— Оставь маму!
— Оставить? Маму? Её? — он усмехается и каким-то неуловимым движением становится вплотную ко мне.
Хватает меня за волосы, обжигая кожу головы нетерпимым натяжением.
— Пошла отсюда. Сама знаешь, что должна делать, — рычит на мать и та, моментально сгорбившись, испаряется вместе со сломанной палкой. — А с тобой будет другой разговор, доченька.
Так и не отпуская, отец тащит меня в ванную, где запихивает под ледяную воду. Он всегда так делает, зная, как я боюсь падающей сверху струи.
Он не знает одного: я свой страх почти победила за месяц, когда жила в общине. Я там вообще многое победила.
— Довольно или ещё? — шипит, когда непроизвольно мои губы начинают дрожать, а зубы стучать друг о друга. — Я кого спрашиваю?
Зверя нельзя злить. Со зверем надо соглашаться, если ты не можешь его одолеть. Этому простому правилу меня научила Ада.
Я киваю, насколько могу кивать, удерживаемая за волосы.
— Хватит, — выталкиваю из себя и тут же поток воды прекращается.
Длинная ночная рубашка липнет к телу, заставляя дрожать сильнее. Путается в ногах и оставляет на полу большие лужи, пока я бегу в комнату, чтобы переодеться.
Отец беснуется и орёт в мою спину проклятия, совершенно не походя на «интеллигентного и святого мужчину», каким его считает общество.
Он — монстр в человеческом обличье. Его душу захватил сам дьявол. Но никто не подозревает, какой страшный человек ходит по земле.
— Ненавижу тебя, — шепчу с оглядкой.
Не дай боже, если отец услышит… Тогда не только вода и горох на полу, тогда не избежать ремня, от которого потом болят все суставы и кожа.
— Убрать всё. Вылизать. Приду, проверю! — убедившись, что я одета и готова к наказанию, отец запирает нас с мамой в квартире.
Мама появляется сразу, вытирая слёзы. Мы не обнимаемся и не поддерживаем друг друга. Только молча выражаем сочувствие и, не сговариваясь, приступаем к уборке.
У нас чисто. Всегда.
Квартира буквально стерильная, потому что у отца аллергия на пыль.
В детстве мне хотелось собрать побольше этой самой пыли и подложить ему в кровать. Мне хотелось, чтобы ему стало плохо, он попал в больницу, а мы с мамой выдохнули.
Но монстр всегда проверяет все уголки, заботясь о своём здоровье.
— Тебе Ия звонила, — мама протягивает отнятый отцом телефон.
Нам как раз остаётся только помывка пола, потому что остальные поверхности практически скрипят от чистоты.
— У неё родители уехали, она звала переночевать с ней, — тихо отзываюсь я, забирая мобильный. — Но я сразу сказала, что не смогу.
Мама пристально смотрит на меня, пока я развожу в ведре несколько капель хлора. От запаха щиплет глаза и нос, а руки потом некрасиво краснеют, но санитарная обработка должна быть обработкой. Иначе очередное извращённое наказание.
— Иди, Рай. Я сама закончу. Отца не будет до завтра. Только адрес оставь на всякий случай.
Я моргаю несколько раз подряд, не сразу понимая смысл сказанного. Меня правда отпускают? Правда отпускают с ночёвкой к подруге в загородный дом, где она временно живёт у мужа своей мамы?
— Правда?
— Правда, Рая. Обещай быть осторожной.
— Обещаю, — шепчу и, расчувствовавшись, бросаюсь к маме на шею.
Она неловко гладит меня по ещё влажным волосам, а её плечи подрагивают.
Плачет. Я тоже плачу, так как это редкие минуты счастья в нашей жизни. Точнее, редкие минуты свободы и почти нормальной жизни.
Перезваниваю подруге и звенящим от радости голосом спрашиваю, как до неё добраться. Кажется, она тоже не совсем верит в удачу. Но меня на самом деле отпустили! Правда!