— Ты что здесь забыла?
Вспомни… вот и он…
Вздрагиваю от присутствия третьего человека. Как тихо он передвигается! Я думала, он умеет только топать и орать.
— Я… К Ие. Она моя подруга!
— Смол, — высунув голову в коридор, Чижов кого-то зовёт. — Я, блядь, просил забрать её.
Смол?
Растерянно кручу головой, соображая, что это за странное имя. Я ведь уже слышала его, да. Определённо слышала.
— А я просил её никуда не высовываться. Малышка, что конкретно ты не поняла?
Под мои робкие попытки остаться, громадный Смол просто поднимает меня под мышки и выносит. На руках! До самой комнаты, из которой я ушла!
— Чиж сам присмотрит, мы же договорились. Я думал, ты понятливая девочка? Смотри, это для тебя, — усаживает меня поверх скомканного пледа и ставит на мои колени поднос. — Я подумал, что ты тоже голодна. Надеюсь, у тебя таких сюрпризов нет, как у Ии? Обмороки не грозят?
Цепляюсь в края подноса и отрицательно качаю головой.
— Отлично. Я рад! Правда, рад. Пока ты ешь, ответишь на один вопрос?
— Хорошо, — наблюдаю, как он бросает на пол подушку и плюхается на неё, согнув ноги в коленях и устроив на них локти. — Отвечу.
— Я так и не понял, откуда на твоём теле такой синяк?
Глава 13.
Рая Благова. Настоящее.
Закатываю глаза и отворачиваюсь, не притрагиваясь ни к чему, что лежит на тарелках.
Там какие-то непонятные штуки, которые я просто не знаю, как есть.
Поэтому делаю вид, что еда меня не интересует и рассматриваю стену комнаты, уже основательно изученную. Однотонное серое полотно без единого изъяна. Стены в нашей квартире совершенно другие. Обои давно просятся в мусор, но мы не можем позволить себе лишние растраты. Да и не нужно это всё, оно же не мешает жить — так говорит отец, повторяя за бабкой.
— Послушай, зяблик, я уверен в том, что синяк тебе помогли получить. И я очень хочу знать имя гон… Гондураса… оставившего след на твоей коже. Назови мне его и ложись в кроватку.
— Как ты меня назвал? — распахнув в изумлении глаза я пропускаю всю тираду Смола. — Зяблик?
— Птичка такая. Тощая и трясущаяся, как ты.
Он открыто потешается надо мной, при этом закидывая в рот кусочки странного блюда с подноса.
— Я обычная, — огрызаюсь, в душе действительно дрожа как… зяблик…
— Обычная она. Смотри!
Подцепив мою руку, он прикладывает к ней свою и довольно усмехается. Моей руки за его просто не видно! Одно моё запястье — три его.
И сам он состоит сплошных мышц: штаны вот почти трещат, обтягивая мощные ноги.
— Это называется конституция тела. У меня мама невысокого роста.
— Угу. Наверное. Я вообще про конституцию, — проглотив очередной кусочек, Смол рисует пальцами кавычки, — предпочитаю не разговаривать, а использовать по назначению. Но ты такая мелкая, что мне страшно тебя сломать. Ну и от Чижа не хочется по яйцам получить, если тебе что-то не понравится. Так что, зяблик, ужинай давай и баиньки, пока я еще могу держать себя в руках.
— Я ничего не хочу, — зажмурившись для правдоподобности, мотаю головой. — Совсем ничего. Можно я лягу? Пожалуйста.
Моя импровизированная постель вполне позволяет устроиться на ночь, чтобы немного отдохнуть. Высплюсь я, разумеется, дома следующей ночью.
Тяну из-под себя плед, чтобы им укрыться, но голодный желудок находит самый неподходящий момент, чтобы заявить о бедственном положении.
— Прости, — краснею, кажется, до самых пяток. Меня как будто кипятком ошпаривает от стыда.
— Прости? Маленькая, ты уверена, что ничего не хочешь рассказать? Голодная, но от всего отказываешься. От людей шарахаешься. Про травму молчишь… Я могу подумать, что тебя, блядь, изнасиловали…
Смол, успевший вскочить на ноги, застывает столбом и, оттянув назад волосы, пристально смотрит на меня.
— Реально? Кто, блядь? Чиж? Да не-е-ет… Нет же? Он отбитый на всю голову, но девчонку не тронет. Он?
— Нет, — в ужасе от его догадок подтягиваю под себя ноги и отодвигаюсь в самый угол. — Никто меня… Не трогал никто! Это случайно. Незнакомый человек задел. Иногда такое бывает. Шёл, шёл и ударил. Случайно!
У меня получается засмеяться, но так неестественно, что я замолкаю уже через пару секунд.
— Шёл, шёл, — повторяет Смол. — Или шла, шла и на чужой член упала, да? Сама, разумеется. А рассказать страшно?
— Да никуда я не падала! — от коктейля из стыда, шока, перенапряжения и злости у меня прорезается голос. — Никуда и ни на кого я не падала! Я вообще ни с кем…
Осекаюсь. И он тоже осекается.