Отец, не скрывая своего раздражения, лично запихивает в клетчатую сумку мои вещи, не особо заботясь об их внешнем виде. Впрочем, там не о чем переживать: невзрачные серые или черные кофты и юбки, которые я ненавижу всеми фибрами души.
Они делают из меня посмешище. И я с огромным удовольствием бы бросила весь баул в костёр, но не могу этого сделать. Слишком весомая причина терпеть все издевательства родителя и принимать их со смирением.
— У меня работа, — успеваю пискнуть, получая в ответ полный ненависти взгляд.
— Работой тебя обеспечат, можешь не сомневаться.
Отец с трудом застегивает сумку и пинком ноги двигает её ко мне.
— Взяла и пошла. Бабушка не любит ждать.
Свою родную бабушку я ненавижу не меньше, чем серые и унылые вещи в своём гардеробе. Но есть кое-кто, кого я ненавижу сильнее в сто раз.
Кое-кто — мой папа. Но называть его «папой» у меня не поворачивается язык. Он кто угодно — биологический родственник, тиран, деспот, мучитель, но не отец. Отцы… они другие. Они любят своих детей и интересуются ими.
Мной же интересуются только тогда, когда необходимо ввести в жизнь очередной запрет.
Мне не повезло родиться в семье фанатика. Такие люди одержимы идеей и готовы пройти по головам близких, лишь бы их ставка сыграла.
Фанатизм — как болезнь. Зависимость.
И мой отец зависим. Он спит и видит, когда его поставят во главе общины, чтобы читать проповеди и учить жизни других. Но как можно учить тому, в чём сам не разбираешься?
Я не знаю и единственное, о чём молю бога: чтобы отца не допустили к власти. Иначе быть беде.
— Поторапливайся, — ощутимый толчок в спину сдвигает меня с места.
Тяжёлая сумка оттягивает руки, но «благодетелю» даже в голову не придёт помогать. Он считает помощь женщине проявлением слабости.
Уверена, любой парень из класса, где я училась, поспорил бы с ним. Например, Маратик — наш бывший староста. У него в крови благородство и прекрасные манеры, хотя моя лучшая подруга Ия считает иначе. Всё дело в симпатии Маратика к Агеевой, от которой она открещивается.
С тоской смотрю на свой телефон, одиноким пятном лежащий на идеально заправленной постели. Его у меня отобрали и выключили, не позволив даже сделать единственный звонок, чтобы предупредить Ию.
Мы должны выйти на летнюю подработку, чтобы подкопить денег к первому сентября. Я безумно нуждаюсь в финансовой подушке безопасности, но и этой возможности меня лишают, надавив самыми действенными аргументами.
— Ползёшь как черепаха, — ещё один толчок и я оживаю.
Злить этого монстра означает усложнить жизнь не только себе.
Мама поддакивает из своего угла, поторапливая. Я только глубоко вздыхаю и засовываю ноги в растоптанные кеды. Их давно пора вынести на помойку, но раз подошва держится, то выбрасывать обувь грех.
Расточительство — грех, чревоугодие тоже грех. Даже хорошее настроение является грехом, потому что праздное времяпрепровождение — это бесцельное прожигание времени.
Переставляю ноги, выслушивая по дороге нотацию о недостойном поведении. Не возражаю, пропуская все слова и нравоучения мимо ушей. Я слышала эти отповеди сотню раз и уверена, что на сто первый смысл не изменился.
Свернув за угол, вижу на остановке грузную фигуру бабки. Она хищно улыбается при виде меня, глазами обещая семь кругов ада на земле за отвратительное настроение своего сыночка. Если она способна любить кого-то, кроме себя, то только сына. Он её надежда, опора и поддержка, хоть пока выглядит с точностью до наоборот.
— Как договаривались, — бросает родитель загадочную фразу и скрывается, не удостоив меня ни единым словом на прощание.
Я шумно набираю в лёгкие воздух и задираю голову к небу. На нём нет ни облачка. Оно голубое-голубое, близкое и далёкое одновременно. И оно так манит свободой и безмятежностью.
— Чаго встала? — бабка не хуже сына справляется с ролью охранника. — Автобус счас подъедет, а она облака рассматривает. Бедовая девка, испорченная.
Я не бедовая и уж тем более не испорченная. Я нормальная, но доказывать бесполезно. Надо просто склонить голову и смотреть на носки обуви, ожидая окончания словесной экзекуции.
На моё счастье, в автобусе много людей. Их много и на вокзале, куда мы приезжаем, и в поезде, везущей нас в область.
Я понятия не имею, куда мы движемся. Стараюсь запомнить пролетающие за окном населённые пункты, но сбиваюсь уже на первом десятке. Монотонный гул бабкиного голоса раздражает. Она в красках повествует попутчикам о моём несносном характере и непослушании. Я же молчу, гадая, как там моя Ия.
Подруга наверняка сильно расстроится, узнав, что меня не будет с ней рядом. Лишь бы не разнервничалась, потому что ей нельзя этого делать.