Интуиция кричит убираться отсюда, следуя совету девушки. Но я упрямо поворачиваюсь, чтобы стать свидетелем неприятной сцены.
Брат Серафим, как его назвала Ада, сведя к переносице брови, что-то выговаривает поникшей девушке. Она нервно теребит подол сарафана, не поднимая головы.
Потом покорно идёт в мою сторону и уже молча провожает до временного жилища.
О бочке с водой я не заикаюсь, проникнувшись подавленным состоянием знакомой. Спрашивать неудобно, поэтому я только предполагаю, что её ждёт наказание за излишнюю весёлость. У нас дома за громкий смех полагается тяжёлый физический труд. Он стирает хорошее настроение, настраивая на правильный лад.
Скорее всего её тоже наказали. Возможно даже работой в птичнике. Она успела шепнуть мне, что там женщины работают по очереди, потому что добровольно убирать отходы жизнедеятельности пернатых никто не хочет.
— Спасибо тебе, — трогаю Аду за локоть, выражая молчаливое участие. — Я дальше сама. Разберу вещи и подойду к старшим.
Старшие — моя бабка и ещё несколько женщин. Они распределяют обязанности среди остальных и потом принимают работу. За наказание тоже отвечают они.
Примерно предполагаю, что бабка не даст мне спокойного житья. Только физического труда я не боюсь, благодаря жёсткому воспитанию. И даже птичник меня не испугает.
Подумываю напроситься разделить наказание Ады и параллельно раскладываю свою одежду. Отец постарался, утрамбовывая её. Юбки мятые, а на кофты не хочется смотреть.
Чтобы привести теперь их в порядок, придётся попотеть с утюгом, что в почти сорокаградусную жару убийственно.
Но делать нечего, ведь в человеке должно быть прекрасно всё, как писал великий классик.
Оставляю на выделенной в шкафу полке мятые стопки белья, складываю сумку и убираю её в коробку под кровать.
В спальне тесно. Здесь стоят три кровати, один шкаф-пенал, один круглый стол у окна. Под ним три табурета, сложенных один на другой.
Единственное окно занавешено плотной шторой, сейчас отодвинутой в сторону. Ни лампы, ни ночника, ни розеток в комнате нет. Учитывая, что смартфон у меня отобрали, нужды искать источник электричества у меня не возникнет.
Закончив с осмотром и раскладкой, выхожу из спальни, прикрыв дверь. Иду на голоса и натыкаюсь на свою бабку. Она как раз распределяет обязанности.
— Явилась? Как раз вовремя. Идёшь убираться в молельном доме. И чтобы ни пылинки, поняла? Лично проверю. Ада, покажи моей внучке, где взять инвентарь.
Глава 04.
Рая Благова. Прошлое.
Дом оказывается куда больше, чем виделся снаружи.
Здесь несколько больших помещений. В одном кучей свалены какие-то коробки, на которых осела пыль. В другом, по-видимому, оборудован рабочий кабинет. И третье помещение самое большое — деревянные лавки и возвышение, на котором установлена кафедра. Ещё на стене висит огромная интерактивная доска с прикреплёнными к ней плакатами.
На каждом плакате нарисованы странные символы и написаны слова на непонятном языке. Мне, конечно, интересно рассмотреть поближе, но время не терпит.
Если я не управлюсь с уборкой до ужина, то останусь без еды. А мой организм уже столько всего перенёс, что отчаянно нуждается хотя бы в горячей каше. Не думаю, что здесь еда отличается от домашней.
Принимаюсь за дело, подвернув повыше юбку и закатав рукава. Сначала вытираю везде пыль, не обходя коробки. Оглядываю придирчивым взглядом все поверхности и бегу менять воду.
Ведро огромное и тяжёлое, расстояние до колонки с водой космическое. Еле тащу свою ношу, постоянно делая остановки.
— Это жадность, Раиса.
Вздрагиваю и едва не проливаю ледяную воду на ноги. Наставник Серафим стоит на моём пути и наблюдает за моими мучениями.
— Очень далеко ходить, — бормочу. — А мне поручили всё вымыть, включая окна.
— Труд, Раиса, в первую очередь преодоление. На первый раз мы ограничимся замечанием, но во второй раз…
Не договорив, Серафим разворачивается и уступает мне дорогу. Я из упрямства дотаскиваю ведро до дома и, поставив его на пол, вытираю пот со лба.
Замечания, наказания… Что за лагерь строгого режима? В Новом Завете Спаситель дал людям евангельский закон, основой которого являются любовь. Любовь, а не наказание!
И разве наказание не убивает веру?
Я размышляю об этом, натирая до блеска стёкла. Мышцы ноют и просят пощады, пока я упрямо тру сначала мокрой тряпкой, потом сухой, потом смятыми газетными листами.
С тоской вспоминаю школьную подсобку, из которой по субботникам извлекали средства для окон и сгоны воды. Такими мыть стёкла было в удовольствие.