Хватанув лёгкими морозного воздуха, уже на улице я вспомнила про Карму, что, наверное, так и висел на проводе, прижала трубку к уху и вспомнила про пропуск.
— Чёрт! Главный сказал сдать пропуск, а я забыла, — выдохнула я.
— А я-то уж, грешным делом, подумал, что у тебя самой хватило ума этого не делать, — прокашлял простуженным баритоном Карма.
Он, конечно, стал невольным свидетелем нашего диалога с матадором, но, скорее всего, так и бубнил о своих статейках и всё благополучно прослушал. Или нет?
А, плевать.
— Забудь! — ответил Эд.
— Да зачем он мне нужен, — возразила я из вредности (возвращаться ради пропуска я и не собиралась). — Из ценного на работе осталась только кружка. (Где, к слову, с мужика под действием горячего исчезают трусы). Завещаю её тебе.
— Вот спасибо! А то мне своего хлама мало. Я, честно говоря, думал, ты зайдёшь попрощаться со стариком, но нет так нет, — демонстративно обиделся он и даже закашлялся как-то оскорблённо.
— Вот только не начинай, а! — возмутилась я. — Вообще-то, это меня уволили. Это я должна обижаться. Требовать к себе внимания. И жалости. И сочувствия. И на ручки. И…
— Ты над моим предложением-то подумай, — вклинился в мою тираду Эд.
Я мигом вспомнила о чём он: у Кармы появился какой-то план найти доказательства по «моему делу», но его загадочный тон насторожил. И не зря.
— А то я уже развернул наступательную операцию.
— Пресвятая дева Мария Гваделупская! Какую на хрен операцию, Эдуард Петрович?! Все права на мою статью теперь у редакции, а Лебедев строго настрого запретил нести её ещё куда бы ни было. И также предупредил, чтобы я не смела рыпаться, а то меня по судам затаскают. Я теперь ничего не могу, понимаешь?
— Так уж и ничего, — хмыкнул Карма. — Слушай, а как ты вообще попала к Лебедеву? — удивил он вопросом, который никогда не задавал.
— Ну-у, мы были знакомы. И он… — не то чтобы я не знала, что ответить, или считала нужным это скрывать — что-то было в тоне Кармы, какой-то подвох, и я не понимала какой.
— Ладно, потом поговорим, — словно и не хотел знать ответ, перебил он. — Денька через два. Я надеюсь, пары суток тебе хватит отрефлексировать, выплакаться? Терпеть не могу бабские слёзы. Так что это ты как-нибудь без меня. А потом звони, потрещим.
И он бессовестно повесил трубку.
Я взмахнула руками. Как у него всё просто! Да и правда, чего сложного: наливай да пей.
Открыла сообщение, что так и осталось не прочитанным.
Плюс один, ты где? Ты чем вообще занят? Аллё, Лёш, меня уволили!
Совершив спринтерский забег до остановки, я запрыгнула в автобус.
И поехала домой.
8. Керн
За полтора месяца до встречи…
— Артур!
Её голос прозвучал как выстрел в спину.
Керн не мог его не узнать, даже на оживлённой улице.
Вечерний город слепил огнями. Людный проспект оглушал шумом. Мимо спешили машины, торопились прохожие.
Артур Керн остановился.
Твою мать! Он знал, что добром это не кончится. Знал: нельзя смешивать личные отношения с рабочими. Нельзя трахать свою секретаршу.
Но чего он только не знал! Это всё равно не мешало ему наступать на грабли, порой на одни и те же.
Керн медленно развернулся.
Мать твою! Наверное, она стояла здесь давно — девчонку колотило от холода. В "Авалон", гостиницу, где жил и которой владел Артур Керн, её, конечно, не пустили (управляющий имел на этот счёт очень строгие указания), а короткое приталенное пальтишко, надетое, видимо, для красоты, толком не грело.
— Алла, я же просил, — выдохнул он.
Краем глаза Арт увидел в стекле своё отражение и ужаснулся.
Чёртова фотосессия! Его загримировали как клоуна, шесть раз переодели, подрисовали глаза, брови, поправили щетину, натёрли маслом.
Фотограф, вдохновлённый фотосессией испанского матадора Хосе Мария Мансанарес для Dolce&Gabbana, непременно желал снимать Артура Керна блестящим бронзовой кожей, обнажённым по пояс, с побрякушками на шее, красной мулетой в руках или красной рубахе нараспашку.