— Да, кем я только не была. Зая, киса, солнышко, моя девочка. Теперь я просто «эта сука».
— Он не придумал ничего умнее, чем обвинить во всём тебя и заставить уйти, — согласилась Мия и развела руками. — Не знаю, на что он надеялся. Неужели, думал, ты и правда не заметишь другую бабу? Но не удивлюсь, если её он просто пользовал, и она ему на хуй не нужна.
— Принцесса, блядь, — усмехнулась я.
— Вот увидишь, ещё прибежит каяться.
— Каяться? Ми, он мне даже не позвонил. Не спросил, как я, где. Не узнал, жива ли. А я его даже не заблокировала. Мне было не до того, но там всё равно ни одного сообщения. Словно меня никогда и не было. Словно мы вместе провели не год, а блядь, один час и тот в тёмной подворотне.
— Ему стыдно, Ник. Стрёмно. Паскудно, — болезненно скривилась Мия.
— Ты слишком хорошо о нём думаешь, — фыркнула я.
— А ты смотрела, что там у него в сети?
— Нет, — я покачала головой. Но Мия так посмотрела, словно не поверила. — Ну, ладно, — сдалась я. — Пару раз, может, и глянула. Так, убедиться, что он не сдох. И у него всё прекрасно.
— Да и слава богу! А то ещё пожалеешь, бедняжку. Вот увидишь, ещё будет валяться у тебя в ногах, просить прощения и уговаривать вернуться.
— Да на хрен он мне нужен, возвращаться ещё, — хмыкнула я и, оценив гору апельсиновых шкурок, решила остановиться. — Я даже рада, что он это начал, Ми. Сама я, конечно, хрен бы его бросила. Так бы и мирилась с тем, что есть. Его творческими кризисами, детскими обидами, наполеоновскими амбициями, гегемонией его мамаши и посредственным сексом.
20
— Нет, — горячо возразила Мия, отхлебнув из турецкого стакана для чая наливку собственного изготовления, что щедро выставил на стол Карма. — Мириться можно с чем угодно, но не с посредственным сексом. Мужчина рядом должен быть таким, чтобы его хотелось слушать, слушаться и сосать ему пятьдесят раз в день, потому что хочется.
Она подняла армуд или армуду (как там турки называют свои приталенные стаканчики).
— А твой Плюс один пусть получит всё, что заслужил, кроме «лишиться яиц». Яиц у него никогда и не было. Мир его праху! И к праху его мир! — произнесла она как тост наш с ней ритуальный слоган прощания с бывшими.
Я поддержала, засунув в рот последнюю цитрусовую дольку.
— К праху!
— Отлично сказано, — вошёл на кухню Карма. — Чьи слова?
— Грибоедов, кажется, — улыбнулась я.
— Молодцы, грибоеды. Точно суть уловили, — и ухом не повёл Эд и подлил Мийке ещё настойки.
В общем, так я поселилась у Эда Кармы на целых две недели.
И сделала за это время несколько неожиданных открытий.
Часть из них касалась Кармы. А часть меня само̀й.
И что касалось меня, открытие было всего одно: я никак не могла выкинуть из головы чёртова матадора, с которым столкнулась в фойе редакции.
Я не полезла читать о нём в сети, я ничего и не хотела знать, боясь спугнуть, разрушить ощущение, что он мне давал. Глубокую внутреннюю силу, что во мне разбудил, о которой я и не подозревала. Вдохновение, подъём, ресурс — состояние, в котором хотелось чего-то нового, безумного, потрясающего. Не просто хотелось — ждалось, даже предполагалось.
Может, это, конечно, был эффект выздоровления, когда отчаянно хочется жить, ничего не упустить, всем наслаждаться. Но стоило подумать о той встрече, меня словно наполняло теплом, светом и трепетом. Вибрациями. Предчувствием. Желанием. Предвкушением.
Я бы соврала, если сказала, что мне это не нравилось, но во мне поселилась странная уверенность, что мы ещё встретимся. И пагубная привычка думать о нём всё чаще, особенно в душе и перед сном. Особенно в душе, скользя мыльными руками по телу. И особенно перед сном, упруго сжимая бёдра и мечтая увидеть его во сне. Конечно, голым, я всё же взрослая девочка.
А что касается Эда, тут открытий было побольше.