От Главного я, конечно, не ждала бурных восторгов, но скупое «молодец» точно заслужила.
Только гладковыбритое с жёсткими скулами лицо главного редактора журнала «Город» Евгения Георгиевича Лебедева выглядело суровее обычного.
— Да, проходи, — неприветливо кивнул он и положил передо мной лист.
— Это что? — уставилась я на документ. На предложение с шестью нолями набранное двенадцатым кеглем «Приложение к договору» явно не тянуло.
— Это твоё заявление на увольнение, Ника Астахова, — сверху прихлопнул он бумагу именным Паркером. — Мы разрываем с тобой контракт. Подписывай.
Определённо я ошиблась, когда решила, что он выглядит суровее обычного — на самом деле я никогда не видела главного таким злым. Недовольным. Сердитым. Играющим желваками.
Я словно рухнула с неба на землю и приземлилась очень неудачно, переломав себе пару десятков костей.
Нет. Пресвятая дева Мария Гваделупская, нет!
Пожалуйста, нет. Не верила я ни ушам, ни глазам.
Нет-нет-нет-нет. Этого не может быть. Это дурной сон. Нелепость. Недоразумение. Дурацкий розыгрыш. Глупая ошибка.
— Евгений Георгиевич, но я же… — Я прочистила горло. Голос у меня и так был низкий, а сейчас от потрясения совсем осип. — Я же почти закончила статью. Да, ещё нужно уточнить кое-какие детали, но… — под грозным взглядом главного редактора последние слова я едва прошептала.
— Вот эту статью? — схватил он со стола стопку распечатанных листов, исчерченную его любимой и всеми ненавидимой красной пастой. — Эту? — спросил он с явной издёвкой.
— Да. Что-то не так? — проводила я глазами свой выстраданный труд, дело всей своей жизни, и невольно вздрогнула, как от пощёчины, когда стопка шлёпнулась на столешницу.
— Хорошо, что я догадался показать твои чёртовы заметки юристу заранее. — Главный скрестил на груди руки, глядя на меня испепеляюще. — Ты знаешь, какими судебными издержками нам это грозит, Астахова? Вот эта твоя безбожная клевета и дилетантское расследование? Ты хотя бы представляешь, что с нами сделают, стоит это опубликовать?
Вместо ответа я сглотнула, а Главный прислонился задницей к столу и продолжил.
— Аэропорт Шарля де Голля, торговый центр в Сеуле, мечеть в Бирмингеме, — ткнул он пальцем в сторону отброшенной статьи, — ты понимаешь, что все эти организации имеют полное право подать на нас в суд только за упоминание произошедших в них трагедий. Я уже молчу про мэрию, градостроительный комитет и лично мэра, по которым ты тут так щедро проходишься. Но нет, тебе мало двух исков, штрафа и судебного запрета, что ты уже добилась, про судебные издержки, которые и нас не обошли стороной по твоей милости.
Справедливости ради, не по моей, но сейчас это было неважно.
Он снова схватил со стола исчёрканные листы и процитировал:
— Погибшие дети. Искалеченные судьбы. Разрушенные жизни.
Брезгливо отшвырнул сцепленную степлером за уголки страниц стопку.
Я снова вздрогнула, когда она упала.
— Всех этих людей ты спросила, прежде чем делать громкие заявления? Узнала, хотят ли они, чтобы их раны вновь вскрывали, их имена упоминали, а пережитое ими ворошили?
— Нет. Но это же… просто факты. Все эти здания тоже имели сетчатые перекрытия-оболочки, и все они рухнули. А всё, что случилось с этими людьми, правда, — выдохнула я.
— Ах, правда, — он взмахнул руками. — И где же тогда документы, подтверждающие твои слова? Где заключения экспертов? Не диванных, на которых ты щедро ссылаешься, а настоящих, с дипломами и правами на экспертную оценку?
— Я же сказала, мне ещё нужно уточнить детали. То есть найти…
— Что? Доказательства? Нет, девочка моя, — покачал он головой. — Всё это ищется сначала, а уже потом на основании полученных данных ведётся расследование и пишется текст, а не наоборот. У тебя же лишь праздные домыслы, шаткие версии да нелепые предположения. С твоей фантазией книги надо писать, госпожа Астахова, а не серьёзной журналистикой заниматься. Напомни-ка, сколько курсов журфака ты закончила? Полтора? Хотя о чём это я, ты же у нас самородок, дарование, зачем тебе учиться, ты и так всё знаешь, всё умеешь.