Я сочла эту идею не то чтобы бредовой, но какой-то слишком зависящей от везения, удачного стечения обстоятельств, случайностей и совпадений. Увы, я в такое не верю. Конечно, я согласилась попробовать, но особо не старалась и не уповала получить сомнительную должность.
Но что если…
— Простите, как я могу к вам обращаться, — посмотрела я на Плантатора с пристрастием.
Он удивился, словно я сама должна была догадаться, как его зовут.
Или не ожидал, что наёмный работник едет устраиваться, не зная имени работодателя?
— Ну, допустим, Андрей Ростиславович, — смерил он меня взглядом.
Карма! Сукин ты сын! Мне словно ударили под дых.
Андрей Ростиславович Можайский, своим неудачным конструкторским решением убивший моего брата и ещё десятки невинных людей, сейчас стоял в шаге от меня.
Усилием воли я не позволила себе согнуться — так мне стало плохо. И опереться мне было не обо что, поэтому я только прижала руки к животу и, видимо, зримо побледнела.
— Ну, допустим, — выдавила я.
Ни за что бы не узнала в этом обрюзгшем старике Можайского, каким я его себе представляла.
На всех фотографиях в сети он был моложе лет на тридцать, худой, статный, темноволосый. С жёсткой челюстью, иногда с белоснежным оскалом, иногда с презрительно поджатыми губами. А он…
24
— Вам нехорошо? — нахмурился Плантатор.
— Нет, нет. Всё в порядке. Что-то у меня сегодня неладное с животом. Женское. Вы позволите? — показала я в сторону туалета.
— Да, конечно, — кивнул он. — Если что, там в шкафу есть прокладки. И поднимайтесь в кабинет, Вероника Владимировна, как закончите со своим женским, — сказал Плантатор равнодушно и пошёл наверх.
Мне, наверное, надо было спросить, в каком шкафу, но мне не нужны были его чёртовы прокладки. Мне нужен был глоток воды и подышать в бумажный пакет, чтобы успокоиться.
Не такая уж я была неженка, чтобы меня вывернуло от Можайского, как от трупа. И убивать я его так и не собиралась, я даже зла ему особого никогда не желала, что бы ни думал Главный редактор, только справедливости и признания вины. Виноват — пусть ответит.
Но встреча была слишком резкой и слишком неожиданной, чтобы я и бровью не повела.
Я умылась ледяной водой. Посидела. Погладила кошку. Выдохнула.
Карма, конечно, меня подставил. Но я понимала, почему он так поступил. Теперь я переживала, что меня не возьмут, больше чем когда-либо. Теперь, когда всё зависело от меня, провалить миссию я боялась куда сильнее. Но и надеяться мне теперь было не на кого, кроме себя.
А это я умею в жизни лучше всего — надеяться на себя. Больше мне надеяться не на кого.
Я встала. Выдохнула. Расправила плечи.
— Ну что, Марта, выпустить тебя? — открыла я дверь пятнистой дохлятине, рвавшейся на свободу.
Кошка потрусила на кухню. И я заглянула вслед за ней.
Если на работу не возьмут, хоть засуну свой нос куда успею.
Кухня была самая обычная, плантаторская. Что они там они ели на обед? Кукурузные лепёшки? Оладьи с кленовым сиропом? Сердца юных рабынь?
В пустом желудке предательски заурчало. Пахло карри и сдобой.
Голодом Можайский себя не морил. Несварением не страдал. Ни в чём себе не отказывал. Жил в роскоши, достатке, излишествах.
Ну, кто бы сомневался! И спал, наверное, хорошо. И совесть его не мучила.
Я хмыкнула и пошла дальше.
В коридоре на стенах висело что-то вроде чертежей: схемы, эскизы, ортогональные проекции.
В гостиной каменную стену украшал настоящий камин.
Над ним висела большая плоская панель телевизора и…
Не веря своим глазам, я потрясла головой.
Поставленный на паузу, экран показывал корриду.
И не какого-то там, неизвестного мне матадора, а снова того же самого — Артура Керна в золотом костюме с кроваво-красной мулетой в руках.
Запись была остановлена в один из самых трагичных моментов боя — «фаэны».