Уже сидя в такси, я ехала мимо. Сергей уже ушёл, а девушка всё стояла, глядя ему вслед.
«Что же ты сделала, милая? — вывернула я шею, глядя, каким отчаянным жестом она вытирает слёзы. — Что же ты сделала, что потеряла такого мужика?»
30
— Нет, ты представляешь каков мудак? — возмущалась я поведением Керна, развалившись у Мии на диване.
Оставаться вечером в коттедже, чтобы утром вернуться обратно, я посчитала нецелесообразным — и даже не отпустила такси.
Забежала в особняк Можайского, взяла ключи и вернулась, чтобы переночевать у подруги.
А заодно и поделиться. Очередной раз.
За то, что моё расследование до сих пор не сдвинулось с мёртвой точки — я была зла на Керна особо.
Это из-за него вместо того, чтобы безнаказанно рыться в архивах его отца и поедать в тишине и покое приготовленные итальянским поваром Можайского свежайшие лазаньи и ризотты, я ночую у Мии и питаюсь чем бог послал.
То есть тем, что нашлось у подруги, ведущей неравный бой за худобу — холодной варёной индейкой, низкокалорийными напитками, батончиками с протеином и полезными чипсами (в общем, всякой гадостью).
Мне, конечно, строго настрого запретили разглашать информацию, но мне и разглашать было нечего.
Можайский ещё лежал в больнице. К счастью, его лечащий врач строго-настрого запретил лезть к нему сейчас с какими бы то ни было проблемами, и Валера ревностно следил за предписаниями врача, поэтому никто не знал, что я до сих пор не доставила конверт.
Я и познакомиться в хоромах Плантатора ни с кем толком не успела.
По сути, архитектор жил очень замкнуто и общался с очень узким кругом лиц, в который, кроме Валеры, повара, весёлого пожилого итальянца Леопольдо, что звал меня бамбини, робкой уборщицы Дины, почти не говорящей по-русски, входил юрист-бухгалтер, что мне совсем не понравился и адвокат, что, наоборот, очень к себе расположил.
Скользкий, неприятный, с мутными холодными глазками рептилии полный мужик, который даже не представился, больше тянул на надсмотрщика за рабами, чем на юриста. И разве что плёткой о ладонь не постукивал, когда приехал, чтобы подписать бумаги, выдать пароли, деньги на расходы и обозначить мои права и обязанности.
Осмотрев с ног до головы, он явно посчитал меня неблагонадёжной, поэтому особенно подчеркнул те пункты в договоре, где говорилось про пропажу имущества, тишину и посторонних лиц в доме. Словно я непременно что-то сопру и буду устраивать в особняке шумные вечеринки с оргиями.
Но он во мне сильно ошибся.
Первым делом, получив пароли, я полезла узнать, что за письмо получил Можайский, которое чуть не довело его до инфаркта. Увы, у меня был доступ только к рабочей почте, а сообщение прислали на личную, поэтому я так и осталась в неведении.
Юрист же мне объяснил, что я должна говорить, выполняя поручения — вот это всё про курьера и прочее бла-бла-бла и неизвестного работодателя.
— Но получатель ведь всё равно поймёт, от кого конверт, когда откроет, — озвучила я свои сомнения. — А у меня тут лишение свободы до двух лет, — кивнула на подписанный договор. — Там даже статья указана.
— Когда получатель откроет конверт, это будет уже неважно. Гонцу, принёсшему дурную весть, я слышал, отрубают голову, а это уже совсем другая статья, — он противно захрюкал, в его случае засмеялся. — Это нас уже не касается — пусть сами хоронят твой хладный труп.
Вот такой, сука, шутник.
Наверняка лучший друг Можайского. И полная противоположность его адвоката.
С адвокатом, Иваном Львовичем, мы познакомились в больнице.
Он, как и я, приехал доложить Плантатору о ходе дел, в его случае в суде.
С этим приятным дядечкой мы мило поболтали о глобальном потеплении, обсудили, если толкнуть человека в прорубь в Крещение — это святое дело или уголовное, и сошлись на том, что цены на обучение в престижных вузах просто грабительские.
Никто, кроме сотрудников Можайского, связанных такой же подпиской о неразглашении, как и я, не знал, на кого я работаю. Никто, кроме Кармы и Мии.
Но даже с ними о сотрудниках архитектора я говорить не имела права, а вот о Керне сколько угодно.