Густые волосы, чёрные и блестящие, зализаны к затылку. В глазах страсть и ярость. В парадном костюме алого цвета — золотое шитьё. В руке — мулета. Эта кровавого цвета тряпка скрывает эсток — шпагу, которой убивают быка.
И сейчас он был словно занесён надо мной.
3
— Не хочу, чтобы даже твоё имя было связано с нашим журналом, — безжалостно вынес приговор Главный. — И где-то когда-то упоминалось в связи с ним.
— Так я пишу под псевдонимом, — с трудом отвернулась я от лица матадора (что-то было в нём, пробравшее меня до мурашек) и умоляюще посмотрела на Главного.
С именем он, конечно, погорячился, но я и не жаждала славы.
— Евгений Георгиевич… Дядь Жень… — смотрела я на бывшего бабушкиного ученика, подняв брови домиком.
Моя бабка, профессор, заслуженный учёный-логопед, его, между прочим, заново говорить научила. Чем я, естественно, воспользовалась, когда просила взять меня на работу. Теперь он почти не заикался, только когда очень сильно волновался.
— Посади меня хоть чистить спам.
— Н-ника, н-нет, — устало опустил плечи Лебедев и задвоил согласные, чем тут же подвёл мою бабку, вспомнив о своём недуге. — Уже и так п-поползли слухи, что я не п-просто так с тобой ношусь. И это слухи, которые мне с-совершенно не нужны. Если они дойдут до ж-жены…
Я осмотрела его с головы до ног, словно видела первый раз. Увидела красивого подтянутого сорокалетнего мужика и задохнулась от возмущения. Я и дядь Жень? Люди с-совсем с ума п-посходили что ли? Мысленно начала заикаться и я (а бабуля предупреждала, что чёртов логоневроз заразен).
— Так дело в этом? — покачала я головой, не веря своим ушам.
Кто-то решил, что у нас роман, поэтому он со мной носится?
— И в этом тоже, — скривился Лебедев. Ему явно претили гнусные домыслы, но как говорила моя заслуженный логопед: на каждый роток не накинешь платок.
— Но ничего же не было! — выдохнула я.
И постеснялась добавить: и не могло быть. Во-первых, чтобы его не обижать, а то подумает ещё, что недостаточно хорош для меня. А во-вторых, мне всё же двадцать восемь, а не пятнадцать, чтобы прям не могло. Я взрослая, а он интересный и довольно молодой мужик, хоть я звала его дядь Жень и знала с детства. Но!
Должны же быть у людей какие-то границы, которых не мешало бы придерживаться, прежде чем распускать сплетни. Он несвободен, я несвободна. Он женат, у меня есть парень.
Всё это, конечно, тоже не много значит, но то, что некоторые даже в самых невинных, рабочих и дружеских отношениях видят грязь — уже ни в какие рамки! Мужику лишний раз ни ребёнка обнять, ни женщине помочь — сующим свой нос в чужие дела всюду мерещатся девиации да измены, словно кроме них других отношений и не может быть.
Георгиевич помотал головой, как бы говоря, что мы не будем это обсуждать, и посмотрел на меня так, словно я вызываю у него невыносимую зубную боль и кишечные колики одновременно.
Я покосилась на горячего матадора, занёсшего эсток для последнего удара: финал не предопределён, но неизбежен. Понимающе кивнула, признав своё полное и окончательное поражение, развернула к себе контракт и поставила закорючку в нужном месте.
— Уже утвердили тему выпуска? — показала я на стену тяжёлым именным Паркером. — Жертвоприношения? Кровавые ритуалы? Прилюдные казни, гладиаторские бои и коррида, как вечное человеческое желание зрелищ?
С корридой в моей жизни было связано немного, но оставило неизгладимый след.
Главный склонил голову, разглядывая обложку.
— Эрос и Танатос, — ответил он. — И коррида здесь, как извечная двусмысленность. Игра теней. Эрос и Танатос одновременно. Любовь и ненависть. Сопротивление и соблазнение. Возвышенность и жестокость.
— М-м-м… И мы на зыбком поле сравнений и метафор, — усмехнулась я. — Но испанец безусловно хорош.
— Испанец? Это наш парень, — с гордостью посмотрел на эскиз обложки редактор. — Артур Керн, тридцать шесть лет, пятьдесят шесть боёв. В принципе, он серьёзный бизнесмен, коррида — скорее его хобби, но он и в ней профессионал. Есть такие люди...