Карма всё что-то бубнил, взывая, видимо, к моей совести, хотя сам же учил, что совесть есть разновидность сексуального отклонения — привычка трахать самому себе мозг.
Зажав телефон плечом, одной рукой я нахлобучила на голову шапку, потом двумя попыталась застегнуть пуховик.
Добром это определённо не закончится, — подсказывала жопа.
И не ошиблась.
— Что ещё я должна сделать для идиота, которому некуда больше засунуть свой писюн? — возмутилась я, так и не справившись с замком.
Дёрнула бегунок и… уронила телефон.
Ощущение, что время замедлилось, в тот момент не показалось мне преувеличением.
Я успела всё. Увидеть, как, падает мой телефончик и, зацепив рукав, переворачивается в воздухе. Предположить, как сейчас он разлетится на мелкие куски, упав на глянцевый гранит пола. Подумать: купить новый мне не на что. И даже представить свою будущую унылую жизнь без телефона, когда… его вдруг поймала мужская рука.
— Пожалеть, — сказал мне откуда-то сверху голос.
— Что? — не поняла я и, ещё не веря, что мой дорогой, любименький, ненаглядненький телефончик протягивают мне целёхоньким.
— Вы должны его пожалеть, — ответили мне. — Во-первых, потому что некуда засунуть, во-вторых, это ж каким должен быть писюн, чтобы пролезть в бутылку. Как ни крути, а бедолагу жалко.
Здесь, время, видимо, ускорилось, потому что теоретически на подумать у меня его было достаточно, а за словом в карман я обычно не лезу, но ни то ни другое я не сделала, словно момент, когда взяла телефон и подняла глаза на мужчину, проскочил на ускоренной перемотке — я не нашлась что ответить.
7
Я уставилась на его выдающуюся во всех смыслах переносицу — изящный абрис, хищный и чувственный. Не помню, кто меня этому научил, но ловите лайфхак: если хотите выиграть в «гляделки», смотреть надо не в глаза, а между ними.
Мы сыграли вничью.
— Спасибо! За совет. И за телефон, — сказала я. — А вы к кому?
— К фотографу. Мне сказали, надо… что-то вроде фотосессии.
— Да, — подтвердила я, — есть такое правило: в журнале нельзя использовать чужие снимки, только те, что принадлежат редакции.
— М-м-м… Значит, вот как, — он понимающе кивнул. — Какой у вас красивый… голос, — смотрел он в вырез моего свитерка.
— Да, мне повезло, — усмехнулась я.
Жестом фокусника извлекла из кармана пропуск. Приложила к окошку. Турникет открылся.
— Вам на третий этаж.
— Понял, — снова кивнул он. И не заставил себя упрашивать.
Уже шагнул. Но вдруг остановился, повернулся и поправил на мне шапку.
— Холодно на улице, — сказал этот рисковый мужик.
Стоять в открытом турникете, что грозил захлопнуться на его достоинстве, мог только человек с воистину железными яйцами.
Он же натянул мне пониже на уши шапку, легонько стукнул пальцем по носу, подмигнул:
— И грудь тоже ничего.
А потом только прошёл.
Я вдохнула шлейф запаха, что остался после него — свежий, древесный, ненавязчивый, — и подавила желание обернуться. Лишь слушала шаги, лёгкие и решительные, да стук своего сердца, выбивающего что-то азбукой Морзе. Жаль, что я её так и не выучила.
Как там Главный сказал, его зовут? Артур Керн? Это же он? Матадор? Чтоб его!
Не удивительно, что его не испугал турникет — у быка рога побольше будут.
Чисто по-женски мне было, конечно, немного обидно, что матадор, или кем бы он ни был, оценил меня так откровенно по-мужски: из всего услышанного и увиденного заметил самое выдающееся.
Но мы видим, что видим.
Опять же, чего я хотела: не накрашенная, растрёпанная, в бесформенном пуховике. Вряд ли мужик «бизнес и ничего лишнего», мужик «риск — моё второе имя» в принципе мог заинтересоваться девушкой в уггах и шапке набекрень.
Плюс у меня, конечно, есть парень, я не забыла.
Но как-то всё равно досадно кольнуло, даже расстроило.
Впрочем, я уже была расстроена, мне и без игроков высшей лиги, куда Нике Астаховой никогда не войти, было из-за чего киснуть.