– Работу можно найти и в Сан-Франциско.
Это уже интересно. Джина посмотрела на него, но Дэниел сохранял маску непробиваемой невозмутимости. К таким играм она не привыкла.
– Что-то я тебя не понимаю.
– А по-моему, я выражаюсь достаточно ясно.
– Может быть, я туповата? Ты предлагаешь мне перебраться в Сан-Франциско?
– Да.
– Бросить все и переехать на другое побережье?
– Все бросать не обязательно. Дом можно сдать. Если не понравится, вернешься. Понравится – продашь.
– На переезд требуется куча денег.
– Займи.
Нет, это невозможно!
– Послушай, давай начистоту, ладно?
– Давай.
– Зачем мне переезжать в Сан-Франциско?..
К тому времени, как они разместились в отеле, на город уже спустились сумерки. Пожелав Дэниелу спокойной ночи, Джина отправилась в номер. Она устала, но спать не хотелось. Она приготовила себе чай, переоделась и села на диван, поджав под себя ноги. Дэниел так и не ответил на вопрос, но она и так знала ответ. Только стоит ли спешить?
Жизнь обошлась с ней не слишком ласково, забрав двух мужей, но зато и подарив сына. Каждый из них – и Саймон, и Крис – оставил ей память о себе. Каждый любил ее как мог. И каждый пользовался ее слабостью. Прежде чем решаться на что-то серьезное, нужно как следует все обдумать. И она обязательно это сделает.
Джина поднялась и подошла к окну.
Ей нравился новый дом в историческом районе Ричмонда. Нравилась его архитектура, его местоположение, интерьер. Ей нравилась коллекция картин, собранная за последние годы в Штатах и Европе. Она постоянно следила за новинками, появлявшимися в антикварных магазинах, на выставках и аукционах, созванивалась с агентами и... покупала. Не реже раза в месяц она ездила в Нью-Йорк и Бостон, Филадельфию и Майами, Лос-Анджелес и Сан-Франциско. Но больше всего она любила наведываться в Европу, где ездила по маленьким городкам Италии и Австрии, Франции и Голландии, Испании и Англии. Вот где попадались по-настоящему редкие вещи.
На полках в ее новом доме стояли хрустальные вазы из Чехии и бронзовые из Толедо. Картины красовались в дорогих великолепных рамах. Стены были увешаны чудными гобелены ручной работы из Ирана, полы закрывали раритетные ковры из Турции и Египта.
Ее ванная была отделана итальянской плиткой цвета лазури с изображениями морских чудовищ, русалок и сирен. Она любила нежиться в джакузи, встроенном в каменную глыбу цвета агата, и натираться натуральными маслами из Индии и Ближнего Востока.
На полках ее библиотеки соседствовали старинные фолианты в кожаных переплетах и тома современных философов, альбомы по искусству и классика.
Но самой большой ее гордостью была спальня. С огромной кроватью из красного дерева. Балдахином из тончайшего индийского шелка. Бельгийским бельем. Венецианским зеркалом в полстены. Трюмо с серебряной чеканкой. Нежнейшим белым ковром. Картиной Рене Магрита в нише. И столиком работы Накашимы.
У нее бывали гости. Не часто, но и не редко. Только женщины. Они пили дорогие вина, ели дорогую еду, обменивались сплетнями и обсуждали моду, кино, знаменитостей и политиков. Все наперебой отпускали комплименты хозяйке, восхищались ее красотой, умом, стилем, благородством и вкусом. Они смеялись, веселились, шутили и даже устраивали танцы. И никто не знал, какие мысли бродят в ее голове.
А мысли там бродили одни и те же.
Как отомстить за брата.
Шло время, и мысли эти окрашивались во все более мрачные цвета с неизменным кровавым отливом...
Длинные смуглые пальцы с черными волосками гладили, ласкали, скользили, и сквозь стиснутые зубы рвался стон. Этот мужчина знал, что ей нравится, и умел ей угождать. Секс с ним неизменно превращался в игру. Охотник и зверь. Она была зверем. Он – охотником. Все начиналось с ласк – на диване, на кресле, на полу. Постепенно страсть разгоралась. На смену поцелуям приходили укусы, поглаживания заканчивались кровавыми царапинами, нежность отступала перед свирепой жаждой запретного. Они выключали свет, и он прятался. Через три минуты охотник выступал на поиски. Конец всегда был один – жестокая схватка, с болью и стонами, синяками и ушибами. Потные, разгоряченные, они сбрасывали одежды и набрасывались друг на друга. В этом свирепом бою было много всего – вожделения и ярости, изобретательности и хитрости. Не было только нежности и любви. Каждый использовал другого, утоляя первобытный голод. Каждый давал волю инстинктам и не испытывал стыда.
Началось это все давно, когда они были еще детьми. Началось с игр, почти невинных. Но с годами переросло в кровосмесительную забаву.
Они думали, что так будет всегда.
Небольшая прихожая вела к лестнице на второй этаж, где находилась спальня хозяйки. Служанка, пожилая, но еще проворная и разговорчивая женщина, рассказывала о Ричмонде.
Джина с удивлением и даже изумлением смотрела на чистые дорожки на полу, фотографии в рамках на стенах, цветы на столиках.
Она думала, что увидит нечто убогое, грязное, жалкое, но ее ожидания не оправдались.
Неужели здесь и впрямь живет больная, несчастная, достойная жалости бабушка Саймона и Клэр?
Служанка постучала в дверь.
– Миссис Блейк, к вам гости.
– Да-да, конечно, – прозвучал бодрый голос. – И, пожалуйста, Рита, подайте нам чай с черничным кексом.
Они разговаривали уже четверть часа, но никак не могли подобраться к интересующей их теме. Дэниел выдавал себя за агента по недвижимости, Джина выступала в роли его помощницы. Хотя зачем агенту по недвижимости помощница?
Слушая милую болтовню о птичках, погоде, ураганах и городских властях, которые никак не могут организовать вывоз мусора, она решила, что если не вмешается, эти двое голубков проворкуют до ланча.
– Извините, миссис Блейк, позвольте задать вам пару вопросов.
– Да-да, пожалуйста.
– Скажите, этот дом принадлежит вам?
– Да, разумеется.
– Вы не собираетесь его продавать?
– Нет-нет, не собираюсь. Я хочу оставить его своим детям.
– А где сейчас ваши дети? Здесь, в Ричмонде?
Женщина снисходительно улыбнулась.
– Конечно нет. Моя дочь, Клэр, живет в Сиэтле, а сын, Саймон, в Сан-Франциско. Я, правда, давно их не видела, но обиды не держу – у молодых своих проблем хватает.
– Ты что-нибудь понимаешь? – спросила Джина, когда они вышли из дома.
– Только то, что это их мать и что она понятия не имеет о смерти Саймона.
– Но как такое возможно?
– Очевидно, ее кто-то держит в неведении.
Джина фыркнула.
– Я даже знаю кто.
Поначалу смерть отозвалась утратой привычных физических ощущений, игр, забав, но потом она поняла – это еще не самое худшее. Самым худшим было то, что она лишилась возможности поделиться с кем-то самыми сокровенными мыслями. Жизнь наполнилась тоской. И эта тоска защемила ее с такой силой, что она начала искать виноватого.
Саймон погиб в июне. Гнал по шоссе вдоль океана и не удержал машину на повороте. Сорвался в пропасть, разбился и сгорел.
Полицейский, сообщивший ей эту новость, уверял, что он ничего не почувствовал – умер от удара. Конечно, это же совсем не больно.
Она сидела в комнате, едва сдерживая слезы. Они ничего не понимали. Ему было больно, потому что мир запрещал им быть вместе. Потому что он жил с одной, а хотел жить с другой. Потому что его никто не понимал.
Кроме нее.
Она знала всех его женщин. Ни одна из них не стоила его мизинца. Ни безмозглая Шилла. Ни зубрила Джина. Ни пустышка Полина.
Она гордилась им и знала ему цену. Без нее он никогда бы не стал тем, кем стал. Надеждой скрипичной школы Америки. Лауреатом. Знаменитостью. Иконой.
Она винила в случившемся себя. Не смогла уберечь от брака. Не защитила от Джины. Не спасла. Почему мир так ополчился против нее? Почему подталкивал ее в спину, гоня к краю пропасти?