Цена жизни
Существует легенда, что от любви царицы жизни и царя мрака родиться дитя, и приведет смерть она на землю, и лишь от одной слезы, вздрогнет земля, и люди в пепел превратятся. Ведь смертью любима она.
В тот вечер в избе пахло дымом, лекарственными травами и отчаянием.
Марис сидела на краю соломенной постели, сжав в ладонях горячую руку брата. Кожа мальчика была сухой, обожжённой лихорадкой, а дыхание — редким, неровным, словно его душа с каждой минутой отдалялась всё дальше. Его звали Элин, ему было всего семь.
— Он… всё хуже, — прошептала она, не отрывая взгляда от бледного лица. — Почему ты не открываешь глаза, малыш? Это же я, Марис…
Только треск огня в очаге ответил ей.
Из-за занавеси в дверном проёме вышла старая знахарка, мать Сельма. Её руки были перепачканы отваром из лопуха и тертого мха, а лицо, словно высеченное из берёзы, хранило выражение усталой обречённости.
— Я дала ему всё, что могла, — сказала она тихо. — Но его тело слабеет быстрее, чем зелья могут его удержать.
— Нет, — Марис покачала головой. — Нет, так не может быть.
— Девочка, — Сельма присела рядом, положив свою сухую ладонь на плечо Марис. — Бывает болезнь, что не лечится ничем земным. Бывает смерть, что приходит не по сроку. Ты не виновата.
Марис подняла на неё глаза. В них не было слёз — только страх и решимость.
— Есть же способы… древние. Ты ведь знаешь. Ты всегда шепчешь про тех, чьи имена нельзя называть. Про силы из-за грани.
Сельма замерла. Её взгляд стал колючим.
— О таких лучше не говорить. Особенно ночью. Особенно в доме, где умирает ребёнок.
— Я слышала, как ты говорила другим женщинам у колодца. Про… ту, что может забрать боль. Забрать смерть. — Голос Марис стал тверже. — Про Марану.
Сельма сжала губы.
— Это не имя, которое ты должна произносить вслух.
— Почему?
— Потому что оно живое, — прошептала старая. — Потому что когда его зовут — оно откликается.
Марис поднялась с места.
— Расскажи мне всё.
Сельма замолчала. Потом медленно встала, подошла к очагу, кинула в огонь щепку можжевельника. Пламя вспыхнуло, бросая пляшущие тени по стенам.
— Марана… — сказала она наконец, глядя в огонь. — Богиня? Демон? Кто знает. Одни говорят — дочь самой Жизни. Другие — дитя Смерти. А может, и то, и другое. Она ходит между мирами, в мраке и тишине. И когда кто-то зовёт её от сердца — она слышит.
— И она может исцелить?
— Может, — кивнула Сельма. — Но за каждую жизнь она требует плату. Не золото. Не травы. Она забирает то, что дороже. То, чего ты не сможешь вернуть.
— Душу?
— Иногда. Иногда — тень. Иногда — нечто, что ты даже не осознаешь, пока не потеряешь. Каждый платит по-своему. Она видит цену.
Марис стиснула кулаки.
— И где её найти?
Сельма покачала головой.
— Те, кто шли к ней, редко возвращались. Но если возвращались — были уже другими. Считай, что это путь в один конец.
— А если я не пойду… — Марис посмотрела на Элина. — То я потеряю его.
Сельма долго молчала. Потом сняла с шеи деревянный амулет с вырезанным символом полумесяца и протянула девушке.
— В полночь выйди к Старому болоту. Найдёшь сухое дерево с корнями, как когти. Повесь этот знак на сук и скажи её имя — тихо, но с верой. Если она решит, что ты стоишь ответа — придёт. Но запомни: то, что она даст, будет не даром, а сделкой.
Марис сжала амулет.
— Я поняла.
Сельма взглянула на неё внимательно.
— Ты молода, Марис. Жизнь у тебя впереди. Не кидай её в пропасть.
— Он — и есть моя жизнь.
⸻
Ночь над деревней опустилась мгновенно. Луна висела низко, багровая, как сгусток крови. Болото лежало неподвижным зеркалом чёрной воды, над которой клубился редкий туман.
Марис пробиралась по тропе, укутанная в плащ, дрожа не от холода, а от чего-то древнего, звериного. Шаг за шагом, туда, где не ступали ноги простых людей.
Вот оно — дерево. Высокое, сухое, как кость, и в его корнях — пустота, тьма. Она повесила амулет. Пальцы дрожали.
— Марана… — прошептала она. — Я зову тебя. Прошу…
Ветер задул внезапно, унося её слова в глушь. На миг показалось, что всё стихло — даже лягушки, даже туман. И тогда из темноты появились они.
Тени.
Фигуры в чёрных плащах с капюшонами, из-под которых не было видно лиц — лишь пустота, плотная и тяжёлая. Их движения были бесшумны, будто скользили по земле. В их присутствии воздух стал гуще, а сердце Марис застучало, как у пойманной птицы.