Марис села на невысокий каменный стул с подушкой, чувствуя, как её тело немного расслабляется. После холода в залах Мораны здесь было удивительно уютно, по-домашнему тепло.
Деус налил чай в чашки — тёмные, матовые, будто выточенные из тумана. Напиток был янтарного цвета, и от него шёл лёгкий пар с медовым оттенком. Он не предложил сахар, не стал спрашивать, как она любит. Просто поставил чашку перед ней — и это было к месту.
— Здесь многое завёрнуто в ритуалы, — сказал он, усаживаясь напротив. — Иногда кажется, что дом сам дышит через них.
Марис кивнула, сжимая тёплую чашку в ладонях.
— Я это почувствовала. Всё как будто специально замедляется.
— Так и есть. Поместье любит тишину. И тех, кто умеет слушать. — Он посмотрел на неё, немного в сторону, но взгляд был внимательным. — Ты слушаешь хорошо.
— Я… — она замялась, — просто боюсь говорить лишнего. Всё кажется хрупким. Будто если скажу громче — что-то разобьётся.
Он усмехнулся краешком губ.
— Или проснётся.
— Что? — удивилась она.
— Что-то. Тут много того, что спит. Не всё стоит будить.
Он говорил спокойно, без тени угрозы. Но его слова всё равно оставляли в воздухе лёгкую дрожь, как от набегающего тумана. Марис сделала глоток. Напиток был мягким, с тёплым, чуть древесным вкусом. Он растекался внутри, словно открывая в ней тихие комнаты, о которых она и не знала.
— А ты давно здесь? — спросила она.
— Не знаю. — Он опёрся локтями на стол. — Здесь время не идёт, оно зреет. Я перестал его считать.
— Тогда ты стал частью дома?
— Возможно. — Он взглянул на неё уже открыто. — Но иногда дом открывает двери. Не тем, кто его покорил, а тем, кто просто честен.
Марис поймала себя на том, что смотрит на его руки — сильные, немного грубые, с тонкими пальцами. В них было что-то надёжное, земное. Она вспомнила, как он чистил камень у фонтана — терпеливо, вдумчиво, без раздражения. И ей это почему-то запомнилось.
— А ты честен? — спросила она вдруг.
Он чуть приподнял бровь, но не улыбнулся.
— Когда могу себе это позволить.
— Сейчас можешь?
— Сейчас — да. С тобой можно.
Ответ прозвучал просто, без нажима. Но её сердце дрогнуло. Будто кто-то коснулся его изнутри — осторожно, проверяя, живое ли.
Они замолчали, но тишина не была пустой. В ней было место для дыхания, для чувств, которые только начинали просыпаться. Марис ощущала, как симпатия к нему растёт не как пламя, а как свет — медленно, но неотвратимо.
Деус поднёс чашку к губам, задержался на миг, а потом тихо сказал:
— Если тебе будет страшно — зови меня. Даже если никто не придёт, я услышу.
Марис кивнула. Не сказала «спасибо». Просто улыбнулась — впервые по-настоящему за эти дни.
Тишина снова обняла их, но в ней уже не было неловкости. Только лёгкое, настороженное спокойствие, как у двух людей, которые ещё не знают, зачем тянутся друг к другу — но уже не могут этого не делать.
Марис осторожно поставила чашку, провела пальцами по тёплому краю. Несколько секунд просто смотрела на янтарную гладь, прежде чем заговорить.
— А ты… — Она подняла взгляд. — Почему ты здесь? Почему попал к Моране?
Он не отреагировал сразу. Будто не расслышал. Или взвешивал: стоит ли говорить. Наконец он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы на животе. Глаза его смотрели куда-то в сторону, в сад, где между ветвей клубился дымчатый свет.
— Меня не забрали. Я пришёл сам.
Марис чуть приподняла брови.
— Сам?
— Да. Когда-то я был… не тем, кто я сейчас. Много делал ради себя. Ради власти. Ради тех, кто потом предал. — Он говорил спокойно, без пафоса, будто о давно прочитанной книге. — Когда всё это рухнуло, я остался пустым. И тогда услышал зов. Или… скорее, почувствовал тень.
Он замолчал. И это молчание было плотным, как одеяло. Марис не торопила.
— Морана не забирает всех. — Голос его стал чуть тише. — Она зовёт только тех, кто ещё может быть исцелен. Или использован. В её понимании это одно и то же.
Марис долго смотрела на него, прежде чем тихо спросила:
— Она всегда одна?
Деус чуть сжал губы, но не из раздражения — скорее, от неожиданной тоски, которую вызвал этот вопрос.